Л. М. Флаум, Л. И. Огородникова
СУДЬБА «ОБЩЕЧЕЛОВЕКА»
(НЕОБЫЧНЫЕ СВЯЗИ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО С ОМСКОМ)
Был, да сплыл – канул в забвение. Так хочется сказать о некоем А.Г. Ковнере, хотя в свое время названный господин имел скандально-сенсационную известность. В семидесятые годы XIX века, прочитав «Преступление и наказание», А.Г. Ковнер умудрился встать на путь Родиона Раскольникова, похитил крупную денежную сумму, был осужден, из тюрьмы переслал через адвоката автору романа горячие откровенные письма, получил на них не только личный, но и публичный ответ на страницах мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год. Полтора десятилетия жил в Сибири как ссыльный. Из них 13 лет в Омске. Писал Л.Н. Толстому и незаурядному литератору и философу В.В. Розанову.
О громком судебном деле сообщали в России и за рубежом. Не забыли об этом «экзотическом» сюжете и в дальнейшем. В 1924 году необычайному корреспонденту Ф.Достоевского посвятил увлекательную работу талантливый исследователь русской литературы, театровед и романист Леонид Петрович Гроссман.
Правда, тираж «Исповеди одного еврея» лишь 2 тысячи. С тех пор, почти 80 лет, она не переиздавалась. Но недавно вновь выпущена. На этот раз тиражом всего 3 тысячи. Между тем, речь идет о вопросах животрепещущих, в частности, об отношении Ф.М. Достоевского к почитателю – преступнику, к вере и нации, которым грабитель банка принадлежал, а можно сказать – о новом варианте эпилога к роману великого классика.
В одном из документов Государственного архива Омской области значится, что Альберт, точнее, Авраам-Урия Ковнер происходит из мещан города Вильно, сегодняшнего Вильнюса. Тут, на родине Адама Мицкевича, толпились постройки разных веков и стилей, люди многих национальностей, храмы и молитвенные дома всевозможных конфессий, в том числе, старинная синагога, а в округе ее ведущая обособленную жизнь еврейская община.
Родившийся в многодетной, полунищей религиозной семье Авраам-Урия впоследствии напишет: «У нас в доме никогда не было ни молока, ни коровьего масла; мясная пища употреблялась лишь по субботам и праздникам, и то в самом ничтожном количестве… Отец мой случайно потерял на улице 4 рубля. Событие это, помнится, причинило большое горе всему нашему семейству. Отец оплакивал потерю горькими слезами и несколько дней подряд все ходил на поиски, надеясь как-нибудь найти деньги, а мать была страшно угрюма и зла, другие же члены семьи все это время молчали и дрожали в разных углах».
Бедность и безысходность угнетали. Им противостояло желание выучиться, постичь Божью мудрость. С малых лет его заставляют зазубривать тексты, часто без понимания смысла. Восьмилетним поступает в религиозную школу. Вскоре покидает семью, дом. По сохранившейся с седых времен традиции терпеливо перебирается на попутных подводах или пешком из местечка в местечко в поисках наилучших учителей. Ночлег находит в молельнях. Питается у назначенных опекунов, в каждой из семи семей раз в неделю.
Унизительное существование и заучивание оторванных от живой жизни знаний исподволь отвращали от раввинского обучения. Посты, ночные молитвенные бдения, трудновыполнимые обеты, аскетизм, зубрежка представлялись теперь не средством возвышения, а причиной замкнутости и отсталости соплеменников. При любой возможности Авраам, тянется к светскому просвещению.
В Литве и Белоруссии наверное не было дорог и проселков, на которые не ступала его нога. Повсеместно отрок воочию зрит беспросветность скученного быта еврейских бедняков. Они не могли иметь земли. Обладали ограниченными правами на образование и на работу, особенно, в ряде отраслей и по ряду специальностей. Всячески затруднялось поселение за пределами черты оседлости, особенно в крупнейших городах. Происходили, зачастую поощрялись властями, погромы. За провинность секли, раздев донага, детей – розгами, взрослых – плетью. За более серьезные проступки после экзекуции выбивали на лице клеймо. Наборы в армию в еврейских гетто сопровождались не только слезами, но и обмороками, поскольку то и дело забирали в рекруты буквально детей.
И это при том, что Россия уже приближалась к отмене крепостного права, а властителями дум молодежи сделались писатели-гуманисты, трибуны-критики. Проникали в еврейские общины произведения современной художественной литературы, издания реформаторской направленности. Увы, между книгами и жизнью подчас такие ножницы, что подстригут так, как и не загадываешь.
Едва исполнилось 17 лет, его, не спрашивая согласия, женили на девушке, которую он совершенно не знал. Обычаи не позволяли перечить родителям, а тесть обладал достатком, позволяющим прокормить будущего священнослужителя – зятя, вернее сказать, содержать до определенных пределов его семью. Когда речь шла о постижении Торы и Талмуда, подобные браки считались богоугодными и наблюдались довольно часто. Все шло, как заведено. У молодых родилась девочка.
Но старший брат, Савелий, благодаря настойчивости и способностям сначала ставший учителем гимназии, затем поступивший на медицинский факультет, уговорил младшего отречься от всего и бежать в Киев. Тайно раздобыв сто рублей и паспорт, Авраам, попрощавшись лишь с крошкой-дочерью, скрытно пускается в путь.
В Киеве готовится к экзамену на аттестат зрелости, изучает русский и европейские языки, занимается переводами, дает уроки, начинает работать для печати. Увлекается Боклем, Миллем, Бюхнером, Молешоттом. Из русских мыслителей – Чернышевским, Добролюбовым, Писаревым. Смело и жестко критикует царящие среди еврейства национальную замкнутость и религиозную ортодоксальность. Издает первую книжку. Меняет библейское имя Авраам на западное Альберт.
Отказывается от намерения учиться в университете. Считает, что там устаревшие (не писаревские) подходы к образованию. На какое-то время возвращается в Вильно. Вскоре у него появится второй ребенок – сын. И все-таки вновь покидает семью, уезжает в Одессу. Здесь его поприще – журналистика, пресса. Работает много. Выпускает вторую книгу. Наживает среди соплеменников еще больше ярых врагов. «Я возымел мысль сделаться реформатором моего несчастного народа», – будет сказано в письмах из тюрьмы Ф.М. Достоевскому.
Не только ортодоксы, но и умеренные реформаторы не прощают ковнеровскую запальчивость. Неистовый ревнитель писаревских социалистических воззрений вынужден покинуть солнечную Одессу. Сначала уезжает в уездный городок Кунгур учителем, затем – в дождливый Петербург, где с головой окунается в повседневную журналистскую поденщину.
Времена наступали сложные. После реформ верх берут консерваторы. Ф.М. Достоевский качнулся в их сторону. В этой обстановке В. Ковнер несколько теряется. В целом поддерживает демократические тенденции, полемизирует с антидемократами, с некоторыми положениями «Дневника писателя». Увы, «еврейскому Писареву» не хватает страсти в отстаивании идей. Вместе с тем, судьбы еврейства он обсуждает теперь более углубленно, с пониманием не только сегодняшних веяний, но и ценности того, что было накоплено за четыре тысячи лет предшествующей истории. Раньше «клеймил проклятое прошлое», теперь утверждает: «… в то время, когда большинство европейских народов были еще варварами в буквальном смысле этого слова, евреи имели свою богатую литературу, свою глубокую и вдохновенную поэзию, свои организованные школы. Страшные гонения во время покорения римлянами, преследования со всех сторон во все средние века, ограничение человеческих прав в новейшее время заставили евреев замкнуться в своей исторической скорлупе, забыться в прошедшем, искать в нем спасения и надежды на лучшее. Но дух века никогда не оставался им чуждым. Каждая эпоха прогрессивной мысли имеет в своих рядах и еврейских деятелей, каждая наука находит своих представителей и среди евреев. Несмотря на отчуждение народов, на преследования сильных мира сего, кропотливый книжный еврейский ум как бы чутьем угадывает движение эпохи и более или менее усваивает его».
В Петербурге «двойник» Родиона Раскольникова поселился в бедной еврейской семье. Ее составляли: вдова, добывающая гроши за счет перепродажи вещей. Старшая дочь – красивая и обаятельная, доброй души девушка, не имеющая даже начального образования, больная чахоткой. Еще две дочери – совсем малолетки, принимавшие А. Ковнера за родного отца. Наконец, работающий за несчастные копейки в перчаточной мастерской сын. Бедность, как в семье Сонечки Мармеладовой. И зовут старшую дочь, опять же, Софья.
Квартирант и девушка привязываются друг к другу. Она уверена, что без него погибнет. Он хочет вылечить ее, помочь всей семье. На родине нуждаются в поддержке постаревшие родители, подрастающие дети. Из-за разногласий с редактором журнала и в поисках заработка А. Ковнер переходит на службу в один из крупнейших российских банков. Однако там его унижают, грозят увольнением. И тогда «социалист» позволяет себе ради блага страдающих бедных людей по подложному документу получить всего-навсего три процента годовой прибыли пайщиков ненавистного банка. Для него и тех, кому решил помочь, три процента обеспечат всю последующую жизнь.
Операция удается. Вместе с возлюбленной он намерен покинуть Россию. Но тут следует арест. В тюрьме они, не имеющие дворянских привилегий, содержались в тяжелейших условиях, вместе с самыми отпетыми преступниками. Здесь официально скрепили свой брак. Состоялся громкий судебный процесс, всячески подогреваемый враждебно настроенной прессой.
Все-таки Софью суд оправдал, зато по поводу Альберта прокурор заявил, что за якобы благими намерениями обвиняемого кроются всего лишь желание разбогатеть без труда, за чужой счет, неуважение к собственности, высокомерие к тем, кто ей владеет.
Софья не выдержала испытаний тюрьмой, процессом, приговором первому в ее краткой жизни любимому человеку. Ее болезнь нежданно усилилась. Девушка, так и не успев стать женщиной, скончалась.
В письмах-исповедях А. Ковнер не только расскажет про свою жизнь, но и поставит вопросы об антисемитизме и атеизме. Ф.М. Достоевский с похвалой отзовется о раздумьях высокопрофессионального талантливого журналиста, не будет обвинять осужденного, хотя даст совет найти нравственный идеал, позволяющий оценивать те или иные поступки, события, явления.
Основное внимание в «Дневнике писателя» отведено антисемитизму. Ему посвящены разделы: «Еврейский вопрос», «Pro и contra», «Status in statu», «Сорок веков бытия», «Но да здравствует братство!» и «Похороны “Общечеловека”». Последнее слово именно с заглавной буквы.
Писатель категорически отвергает обвинения в том, что он антисемит. Даже призывает дать евреям одинаковые с другими нациями права. Но тут же утверждает, что евреи – ростовщики, торговцы, шинкари, мироеды и т.д. куда хуже, чем стяжатели других национальностей. Поэтому, мол, надо оградить от евреев коренной и прочие народы, т.е. ограничение еврейства в правах совершенно необходимо. Тем не менее, сущность взглядов Ф.М. Достоевского не только в этом. В разделе «Похороны “Общечеловека”» говорится о письме молодой еврейки Л. про врача Гинденбурга, 84-х лет, лечившего людей около шести десятилетий.
«Если бы вы знали, Федор Михайлович, что это за человек! Он доктор и акушер; его имя перейдет здесь в потомство, о нем уже сложились легенды, весь простой народ звал его отцом, любил, обожал и только с его смертью понял, что потерял в этом человеке. Когда еще стоял гроб в церкви, то не было, кажется, ни одного, кто бы не пошел поплакать над ним и целовать его ноги, в особенности бедные еврейки, которым он так много помогал, плакали и молились, чтобы он попал прямо в рай. Сегодня пришла наша кухарка, ужасно бедная женщина, и говорит, что при рождении последнего ее ребенка он, видя, что ничего дома нет, дал 30 к., чтобы сварить суп, а затем каждый день приходил и оставлял 20 к., а видя, что она поправляется, прислал пару куропаток. Также будучи призван к одной страшно бедной родительнице (такие к нему и обращались), он, видя, что не во что принять ребенка, снял с себя верхнюю рубаху и платок свой … и отдал».
Опустив другие примеры, приведем окончание письма: «Так он прожил всю жизнь. Бывали примеры, когда он оставлял 30 и 40 р. у бедных баб в деревнях. Зато хоронили его как святого. Все бедняки заперли лавки и бежали за гробом. У евреев есть мальчики, которые при похоронах распевают псалмы, но запрещается провожать иноверца этими псалмами. Тут перед гробом, во время процессии, ходили мальчики и громко распевали эти псалмы. Во всех синагогах молились за его душу, также колокола всех церквей звонили все время процессии. Все бедные принесли кто 10, кто 5 к., а богатые евреи дали много и приготовили великолепный, огромный венок свежих цветов с белыми и черными лентами по сторонам, где золотыми буквами были вычислены его главные заслуги, так, например, учреждение больницы и т. п. – я не могла разобрать, что там, да и разве возможно вычислить его заслуги?
Над его могилой держали речь пастор и еврейский раввин, и оба плакали, а он себе лежал в стареньком, истертом вицмундире, старым платком была обвязана его голова, эта милая голова, и казалось, он спал, так свеж был цвет его лица …».
Кажется в признании необходимости «Общечеловеков» Ф.М.Достоевский и «еврейский Писарев» сходились, стояли на одной доске. Даже при двойственности отношения к евреям и несомненной доле антисемитизма один из разделов своего литературного дневника писатель нарек «Но да здравствует братство!».
Два года проведет А. Ковнер в тюремных камерах. Вопреки запрету писать, создаст здесь – среди кромешного гвалта, грубости, унижения – повесть и пьесу. Они получат весьма авторитетные поощрительные отзывы и … не будут напечатаны, затеряются в редакциях, для которых личность автора навсегда сделалась скандальной, вызывающей раздражение и неприятие.
Через два года, видимо, при содействии брата, по юридическим установлениям и адвокатским ходатайствам осужденный получит возможность заменить остаток тюремного срока на ссылку в Сибирь. По этапу отправится в Тобольск. В 1881 году переедет оттуда в Омск. Судьба опять ведет его по стопам героя «Преступления и наказания».
Попутно заметим, что Леонид Петрович Гроссман не знакомился с документами госархива Омской области. В связи с чем в «Исповеди одного еврея» означено, что ссыльный жил в Томске, а не в Омске. Неверно определен срок его пребывания в Сибири. Использование омских документов позволяет уточнить и целый ряд других данных. Обратимся к архивным анналам.
По ходатайству А. Ковнера в Тюремное управление за разрешением возвратиться в Россию из Омска 16 января 1881 года в Тобольск направляется требование на статейный список ходатая, содержащий сведения о летах, семействе, поведении, занятиях, образе жизни, недоимках по податям и повинностям. Выяснялось: не состоит ли осужденный под новым следствием? Запрашивалось мнение: заслуживает ли ходатайство удовлетворения? В октябре того же года уходит «повторительный» запрос. Через месяц после повтора на имя генерал-губернатора поступает ответ, в котором извещается: « ... представляя при этом прошение Ковнера с постатейным списком о нем, имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что Ковнер семейства при себе не имеет, поведение хорошее, под судом и следствием в Сибири не был, пропитание снискивает занятиями письменной службы по вольному найму, проживает в г. Омске по паспорту, выданному Тобольским мещанским управлением 29 декабря 1880 года сроком на год. Недоимок не имеет». Ходатайство о дозволении возвратиться в Россию признается заслуживающим удовлетворения.
Получил разрешение, однако не уехал. Служил в ведомстве (Казенной палате) «весьма придирчивом, но в сущности безобидном … все дешево … на сто рублей в месяц, есть возможность иметь большую квартиру, прекрасный стол, водить знакомства и проч.». Тесно сошелся с учителем русского языка и словесности Георгием Васильевичем Кремянским, который преподавал в женской гимназии братьев Поповых, судя по всему, давал уроки в других учебных заведениях, был тесно связан с известными педагогами М.М. Сиязовым и К.В. Ельницким, являлся членом правления Общества вспомоществования учащих и учащихся Акмолинской области, за долголетнюю службу в Сибири удостоен орденов Св. Анны, Св. Владимира, Св. Анны 2-ой степени, Св. Станислава 2-ой степени.
Г.В. Кремянский начал работать в Омске в 1859 году. Через 20 лет получил прибавку к жалованью за выслугу лет, еще через десять – право на пенсию. Она составляла 1120 рублей, а месячное жалованье за 12 уроков – 750 рублей, т.е. был куда обеспеченнее нынешних преподавателей и ученых. Выходит те, кто имел образование, квалификацию, могли до Октябрьской революции жить довольно обеспеченно, в том числе ссыльные. Но это, как говорится, так – к слову.
Опальный журналист, persona non grata понимал, что печатать его не будут. Как быть и что делать? Переписка с Ф.М. Достоевским подсказала: можно попытаться донести свое мнение до широкой аудитории через других, если так можно сказать – чужим пером, чужими словами. Если это будут слова большого популярного писателя, их прочтут особенно много людей, куда больше, чем твои собственные. Надо же?! С таким журналистским подходом раньше сталкиваться не приходилось! Или не было подобного опыта?
Пишет Л.Н. Толстому. Не получает ответа. Не сумел задеть за живое или яснополянский мудрец слишком занят своим? Напротив, на долгие годы (до конца жизни) установится эпистолярная связь с В.В. Розановым. Причем, всякий раз А. Ковнер просит не упоминать его фамилию. Понимает, что она может только помешать публикации.
Нет, ему не до известности. Заботился о деле, сути. Когда в Кишиневе разразился особенно безобразный, кровавый «еврейский погром», недобрая половина органов печати (в частности, юдофобское «Новое время») постарались кровь не заметить, замолчать. Отторгнутый от прессы публицист, обращается даже в самые черносотенные издания. Не гнушается, лишь бы прекратить «молчанку» о низости и жестокости погромщиков, убивающих детей, насилующих женщин.
Среди молчальников оказался даже «симпатичный» и «всеобъемлющий» В.В. Розанов. А. Ковнер объяснял его антисемитизм неосведомленностью, плохим знанием иудаизма и еврейства. В одном из писем высказывается, как всегда, совершенно прямо, откровенно: «Розанов об иудаизме обязан говорить не зря, не то, что ему вздумается, а на основании всестороннего знания предмета».
В письмах к В.Розанову затронуто множество вопросов: женский, семейный, половой; во время Японской войны 1904-1905 гг. – о милитаризме и империализме России. Естественно, не забыт и атеизм: «Я давно после долгой борьбы и долгих мучений пришел к полному убеждению, что нигде и ни в чем нет “секрета, тайны, шифра и чуда”, что сказания о сотворении мира, Аврааме, Моисее, субботе и т.д. такие же детские сказки, как предания о египетских мистериях, чудесах Будды, “таинствах” христианства, Николая Чудотворца и о. Иоанна Кронштадтского».
А. Ковнер непрестанно стремился освободить мораль и само представление о предназначении и воспитании человека от религиозных построений. При этом не был, пожалуй, (как случилось со сторонниками земного рая – коммунистами) воинствующим атеистом. Умел опереться на те традиции, на то духовное достояние, которое удалось создать людям на их многотрудном, многотысячелетнем пути. В частности, завет иудейского пророка Моисея, взятый на вооружение христианством, – «возлюби ближнего, как самого себя», А.Г. Ковнер признавал на практике невыполнимым. Вместо него предлагал использовать правило, предложенное еще в дохристианские времена еврейским проповедником Галлелем: «Не делай того, что вредно другому», т.е. не навреди ближнему.
Жизнь показывала: за много веков существования церковь не установила благих отношений между людьми, санкционировала немало зла, якобы возможное бытие человека после смерти ни к чему людей не обязывало и не обязывает. Отличавшийся глубочайшей религиозностью В.В. Розанов отмечал: «Со всем этим я глубоко согласен. Это Достоевский наклеветал на человека, что “без Бога и веры в загробную жизнь люди начнут пожирать друг друга”. Прежде всего, они и при “вере в Бога и в загробную жизнь” жгли друг друга – что едва ли лучше пожирания; жгли веками, не индивидуально, а церковно. Но оставим эти старые истории. Для меня совершенно очевидно, из непосредственных фактов известно, что люди, не верившие в загробную жизнь, были людьми в то же время изумительной чистоты жизни, полные любви и ласки, простые, не обидчивые, не завистливые. Мне ужасно грустно сказать, ибо это есть страшное испытание для великой веры, что этих особенно чистых и особенно добрых, правдивых и ласковых людей я встречал почти исключительно среди атеистов». Не сразу поверишь, что такое мог говорить В.В. Розанов!
Но вернемся к Омску и к архивным анналам. С «Егорушкой», как ласково называли учителя Кремянского гимназисты и добрые знакомые, «чиновник из ссыльных» встречался порой ежедневно. Преподаватель языка и словесности не напрасно получал приличную заработную плату и большую пенсию. Он отличался незаурядными умом и памятью, богатым воображением, редкостной начитанностью.
Л.П. Гроссман установил, что педагог критически оценивал, например, Гюго, Милля, Спенсера, Гамбетта. В русской литературе особо почитал Пушкина, Одоевского, Толстого, Достоевского. В западной – Карлейля и Гёте. В течение всей жизни работал над книгой о гётевском «Фаусте».
Мы рассказываем все это довольно подробно не только для того, чтобы хоть отчасти представить уровень лучших гимназических учителей Сибири, самого А. Ковнера, в какой-то части дореволюционную духовную жизнь образованных омичей, сибиряков. Совсем не убога она была. Не так уж редко при встречах в доме Г.В. Кремянского присутствовали гимназистки. И это тоже показательно. Одна из них полюбила ссыльного. Несмотря на то, что он еврей и много старше, отказала нескольким претендентам – офицерам, молодым чиновникам, вышла за А. Ковнера замуж.
Документы архива свидетельствуют: 23 декабря 1892 года крестился тобольский мещанин из ссыльных А.Г. Ковнер, иудейского вероисповедания. При крещении получил имя Альберт. Крестные: протоиерей Константин Недосеков, диакон Гавриил Мефодьев, помощник Николай Укусников. В «Метрической книге за 1893 год», ровно через две недели, 8 января, запись о венчании. Жених – тобольский мещанин из ссыльных Альберт Григорьев Ковнер, иудейского вероисповедания, крещен. Невеста – дочь надворного советника девица Екатерина Кирилловна Андреева, православная. Свидетели (поручители): при женихе – потомственный дворянин Сергей Иванов Синицын, чиновник Губернского Акцизного Управления, дворянин Николай Николаев Ливанов; при невесте – сотник Сибирского казачьего войска Венедикт Стефанов Берышов, канцелярский служащий Контрольной палаты Владимир Иванов Дивногорский.
Не нуждается в подтверждении поистине удивительный, пророческий дар Ф.М. Достоевского. В «Преступлении и наказании» эта фантастическая способность позволила писателю как бы до деталей угадать судьбу реального конкретного человека. Перечитайте знаменитый, переведенный чуть ли не на все языки мира «Эпилог» романа.
«Сибирь. На берегу широкий, пустынной реки стоит город, один из административных центров России; в городе крепость, в крепости острог». Подчеркнем, как и Родион Раскольников, герой наших размышлений отбывал ссылку в Омске, как и он совершенно не отпирался на следствии и суде, снискал своим отношением к беднякам снисхождение присяжных, совершенно не признавал за собой вину. «Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? – говорил он себе. – Тем, что он злодеяние? Что значит слово злодеяние? Совесть моя спокойна».
Наконец, находясь тут, на Иртыше, как и литературный предшественник, А. Ковнер одарен необыкновенной любовью женщины: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого».
Порой трудно решить, кому принадлежит то или иное высказывание, откуда оно – из писем осужденного или со страниц романа: «Зачем ему жить? Что иметь ввиду? К чему стремиться? Жить, чтобы существовать? Но он тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию. Одного существования всегда было мало ему; он всегда хотел большего. Может быть, по одной только силе своих желаний он счел себя тогда человеком, которому более разрешено, чем другому».
Любовь помогла преодолеть пережитое, поверить в себя и в людей. «С высокого берега открывалась широкая окрестность. … Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернели кочевые юрты. Там была свобода и другие люди, совсем не похожие на земных, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и его стад». Интересно, что православный Раскольников, а вернее сказать, сам Ф.М. Достоевский, вдруг обращается к библейским временам еврейского пророка.
Современники свидетельствуют: брак Альберта Григорьевича, несмотря на разницу в летах, оказался на редкость удачным. Они уехали в маленький городок Ломжу, к западным границам России. Связь с Омском не прерывалась, т.к. постоянно переписывались с Г.В. Кремянским до последнего его дня.
Учитель умер, судя по архивным свидетельствам, совершенно неожиданно, при трагических обстоятельствах. Удалось найти в делах записи о следующем: отставной помощник лесничего Евгений Георгиев Кремянский 30 мая 1901 года отравился мышьяком в ненормальном состоянии. Согласно показанию врача Солмина, заверенному в 4-ой части города Омска, покойный отпет 31 мая. Погребение совершили священник Алексей Гусев и диакон Никифор Казанский на церковном кладбище Успенского собора.
Но вот второе известие. Всего через две недели скончался потрясенный горем отец. Об этом записано, что 16 июня 1901 года отставной учитель Статский советник Георгий Васильев Кремянский почил от миокардита без покаяния, о чем свидетельствовал врач Шершевский. Хоронили усопшего протоиерей Пантейлемон Новиков, священник Алексей Гусев, протодиакон Геннадий Коченгин.
В глухом западном захолустье, каковым являлась Ломжа, бывший ссыльный работал чиновником Контрольной палаты, получал 1200 рублей в месяц. Служба отнимала 3-4 часа в день. Вполне оставалось время для того, чтобы читать столичные газеты, журналы, новые книги, по давней привычке постоянно пристально следить за событиями в России и за ее пределами (все же более внутри страны), и по-прежнему в письмах давать на них самый откровенный отклик. Более объемные работы писал (за исключением знакомства с ними некоторых адресатов) прежде всего и даже исключительно для себя, как позже будут говорить – «в стол».
Разумеется, А. Ковнера волнует не только еврейский вопрос. Скажем, на страницах «Нового времени» прозвучал отклик на его письмо – протест против жестокостей, практикуемых при отправке по этапу политических ссыльных.
В редчайших случаях они с Екатериной Кирилловной отправляются в Петербург, чтобы доставить написанное адресату лично. Так произошло в 1897 году, когда А. Ковнер подготовил для министра юстиции записку о прискорбном положении семи миллионов российских евреев, задыхающихся в тисках «черты оседлости». «Записка» не имела последствий, положение евреев становилось все плачевнее, погромы происходили все чаще.
Лишенный трибуны публицист просит В. Розанова прочесть и высказать в печати свое мнение по «записке к министру». Писатель отвечает, что «до политики и социологии ему дела нет». А. Ковнер не сдается, продолжает убеждать: «Человек, который столь много пишет о стольких общественных, т.е. социальных вопросах, как вопрос о браке, разводе, незаконных детях, училищах, учении и проч., и проч., не может не интересоваться “политикой и социологией”. Находя поэтому, что не может Вас не интересовать ужасное положение семи миллионов людей, я бы хотел, чтобы Вы прочли мою “Записку” и чтобы Вы сказали по поводу ее несколько слов. Мне желательно это потому, что Вас читают и что к Вашему слову прислушиваются серьезные люди».
Может показаться, что тон письма, его требовательность почти непозволительны. Но Ф.М. Достоевский и В.В. Розанов высоко оценивали нравственные качества и литературный талант «еврейского Писарева», признавали его право на такую требовательность. Вполне обоснованно Л.П. Гроссман называет А.Г. Ковнера «крупной идеологической фигурой» и завершает свое исследование такими строками: «Несколько страниц его безвестной и жгучей переписки искупают все прегрешения его трудного пути. Исповедуя служение человечеству без различия национальностей, каст и рас, он рыцарственно служил и своему народу, от которого уходил подчас с обвинениями и укорами и с которым все же остался до конца связан живыми нитями своей “всечеловеческой любви”».
Кроме «Исповеди одного еврея» в книге Л.П. Гроссмана опубликовано тонкое исследование «Достоевский и иудаизм», где анализируется двойственность писателя по отношению к евреям в публицистике, на страницах «Записок из Мертвого дома» в обрисовке заключенного Исая Фомича Бумштейна, а так же показано, как по-семитски, по-иудейски понимает и передает своим читателям «Библию» создатель «Братьев Карамазовых».
В конце жизни А. Ковнер страдал раком кишечника. В Варшаве ему сделали тяжелую операцию. Благодаря Екатерине Кирилловне больной несколько оправился. Он писал: «Если бы не уход моей единственной, я давно был бы в селениях «миров иных», куда я охотно перешел бы, но пока единственная не отпускает. Операция оставила на мне непоправимый след, который отравляет мне жизнь и вот вместо цветущего и бодрого старика, каким вы меня видели в последний раз, я стал почти беспомощным калекой».
До кончины оставалось около двух лет. Приближалась агония. Перед лицом смерти все национальные преграды еще более отступали. Несомненно, наряду со своеобразным, разделяющим в людях всегда есть движение к объединяющему, к общечеловечности. Не в этом ли движении одна из «сверхзадач» всего творчества Ф.М.Достоевского? Не велит ли судьба А. Ковнера как-то дополнить взгляд на Р. Раскольникова и роман «Преступление и наказание»? Не заслуживает ли «еврейский Писарев» внимания, в частности, в городе, где провел почти полтора десятилетия? Наверное, сибирские исследователи еще не раз обратятся к этой фигуре.