Где-то вычитал, что – музей это, якобы, не собрание вещей, а собор лиц. С таким утверждением, пожалуй, можно согласиться. Только в ту пору наш краеведческий музей собором называть было трудно, а вот что касалось лиц... В самом деле, ведь музей – не только хранители и смотрители в широком смысле слова, но и те, кого они встречают группами и поодиночке у музейных витрин, память о ком множат и берегут, те, кто сродни музейщикам, – историки и краеведы, искатели и копатели, шефы и подшефные, коллекционеры и пионеры, консерваторы и литераторы, а также те, кто, кажется, безмолвно смотрит из этих самых витрин, как из обелисков... Лица, лики, личины... Кадры... Персоны... Персоналии... Музейные прихожане... Служители музейного культа... Святые и грешные...
Женщин в нашем музейном «соборе» чуть ли не вдесятеро больше, чем нас, бедных. Любознательные приятели мои, побывав в моей «епархии», подшучивали: «Слушай, ты в таком цветнике! У тебя вредная работа!». А я на собраниях иногда обращался к собравшимся: «Дорогие женщины!», забывая, что среди присутствующих затесалась парочка-другая сослуживцев. И это как-то не замечалось...
Вообще говоря, женский крен в коллективе некоторым образом довлел надо мной. Поэтому хотелось тогда иметь под началом побольше помощников-заединщиков. Но где их взять? Да еще на хилую зарплату... Заместитель по науке Соболев, например, имел ставку 149 руб. 50 коп., завхоз Хамедрахимов – 90 руб. Ну Александр Васильевич мой, правда, получал еще денежный «приварок» в виде армейской пенсии за выслугу лет, а вот на что жил завхоз Фарид Зарипович, многодетный отец семейства, которому до пенсии было не близко, не мог и предположить...
Заместитель поначалу меня устраивал. Начальству не перечил. Ни с кем не спорил. На планерках и собраниях больше помалкивал. А с подчиненными женщинами разговаривал с улыбкой, стеснялся и краснел... Зато добросовестно руководил политучебой (спасибо ему, избавил от этой маяты). Особенно любил проводить политинформации. Не забуду, как в боевом настрое клеймил империалистов, предателя народов Азии Полпота, за что получил от некоторых слушателей обидное прозвище...
С освоением музейных премудростей Соболева не торопил. Когда видел его читающим, не отрывал без надобности, пусть начитывает... Однажды он так зачитался, что не заметил, как я вплотную подошел к его столу. Гляжу, – застыл над толстенной подшивкой журнала «Знание – сила». Наконец, заметил меня, смутился, как школьник, которого застали со шпаргалкой, покраснел... Да вот, мол, журнал полезный, там и про музей много интересного... Ничего ему не сказал тогда. Надеялся, сам поймет. Видимо, понял: на очередной планерке торжественно объявил, что начинает с этого дня по-настоящему работать. Ладно, подумал, дай бог...
По прошествии времени заглянул к Александру Васильевичу в неурочный час – опять перед ним на столе «Знание – сила»! Тут уж не выдержал. Сказал ему пару слов по-мужски... Опять вогнал зама в краску. Опять он торжественно обещал по-настоящему заняться делами. Но трудился, как мог: обозначал свое присутствие на ученых и методических советах, охотно писал планы и отчеты, которые переписывались заново, с удовольствием расписывался на музейных документах и т.д. Музееведение, к сожалению, так и не стало для него настольной книгой...
Он профигурировал в музее немногим больше года. Но странно, когда увольнялся в связи с отъездом в другой город, я чувствовал скорее сожаление, чем облегчение...
Вновь остался в одиночестве. Единица заместителя по хозяйству, выделенная музею, оставалась вакантной. Собрался уходить завхоз Фарид Зарипович. Правда, намекнул мне, что останется, если возьму его замом по хозяйственной части. Однако намека его я как бы не понял. По моим тогдашним понятиям, на эту должность он со своим неполным средним никак не тянул. Я же искал не просто «доставалу», а опытного организатора-руководителя с высшим образованием и обязательно коммуниста.
Расстались с Фаридом Зариповичем по-доброму. А он взял и удивил: вскоре после увольнения позвонил и сообщил не без удовольствия, что устроился директором хозяйственного магазина на Казачьем базаре. Слава богу, хоть пригласил заходить, обещал помогать, чем мог. И действительно, немало помогал музею в хозяйственных приобретениях, например, выписывал копии чеков, что тогда было проблемой, и т.д. Да и мне лично содействовал, когда приобрел дачный участок.
Однако, зама по хозяйству, увы, не находилось. Подумывал не без грусти: «Опять что-ли самому гвозди таскать?». Но гвозди таскать не довелось. Настала очередь оргстекла... Художники в нашем прекрасном подвале запаниковали: нужно срочно найти пару листов оргстекла, иначе все работы остановятся. Мне тоже стало тревожно: простой в советском периоде истории грозил мне... Осиповым... Что делать? Проклятущее это оргстекло было великим дефицитом. Как сливочное масло. Достать его в мановение ока, – значило сказку сделать былью. В любом случае надлежало идти в обком партии, желательно к секретарю по идеологии или заведующему отделом с готовым ходатайством-слезницей о том, что, мол, музею для воплощения идей развитого социализма и т.д. крайне необходимо минимум 10 листов органического стекла, поэтому убедительно просим оказать содействие и т.п. Секретарь или заведующий должны поручить кому-то подготовить соответствующее письмо, скажем, на имя гендиректора завода СК. С этим письмом предстояло ехать на завод. Даже если сильно повезет, и ты попадешь на прием к самому гендиректору, а он тебя сразу вспомнит, проникнется твоей заботой и даст указание выписать счет на просимые тобой 20 листов материала, то на оплату его в централизованной бухгалтерии управления культуры, как ни проси, ни взывай, – потребуется не меньше недели. А надо еще оформить груз, получить его и привезти, – еще, худо-бедно, неделя... За это время тебя могут вызвать «на ковер» и влепить выговор, ты можешь заболеть, уволиться, помереть и воскреснуть...
Оставалось одно – где-то как-то перехватить, обернуться... К счастью, вспомнил, что на днях заходил в облит «литировать» неизданный вовремя юбилейный буклет музея, и видел на этаже, где располагалось также управление по печати, целые пакеты этого злосчастного стекла. Эх, была – не была, пошел к начальнику управления А.И. Ресненко. Хорошо, знал его еще по комсомолу. Ожидая в приемной, подготовил целую речь. А вошел в кабинет, все забыл. Давай рассказывать Александру Ивановичу байки на околомузейные темы, пока он не прервал: «Ты чего пришел-то?». Тут уж сразу вспомнил, зачем и почему. Услышал: «Ну, так иди и бери!». Вроде, и спрашивать не надо было! Бросился в коридор (рабочих звать недосуг), вытащил из пакета два довольно увесистых листа, ухватился поудобнее руками и поволок их по коридору, по лестнице, через улицу Ленина... Шел, парусил листами на ветру, как летучая мышь крыльями... Помогал ногами. Торопился. Запарился, пока до музея добрался. Перенес поклажу в экспозиционный зал, прислонил осторожно к какому-то пилону, вздохнул... Слава богу, никто из коллег не видел меня с моей ношей, хотя никто и не оценил моего поступка, совершенного не столько по долгу службы или там «во имя торжества идей» в нашем подвале, сколько из-за угрозы взыскания по партийной линии...
Оргстекло же еще несколько дней так и стояло сиротливо в зале, пока до него не дошли руки художников... И зачем искал, торопился, тащил? Про свой должок за делами забыл. А.И. Ресненко тоже о нем не вспоминал. Мелочь...
Повезло с кладовщиком. Пришел в музей наниматься Иван Палыч Никитин. Сказал, что приехал с севера, чуть ли не из Магадана (?), где много лет заведовал крупной торговой базой. Выглядел молодо, несмотря на свои шестьдесят с хвостиком. Заверял, что силы и энергии еще хватит. Каюсь, подумал о нем с некоторым предубеждением, но все-таки принял. С месячным испытательным сроком. И не пожалел. Иван Палыч оказался таким честным и добросовестным, таким дотошным в работе, что порой вызывал раздражение своей дотошностью. На складе и в документации навел идеальный порядок, не допускал никаких приписок и лишних списаний. Нелегко было расставаться с ним, когда увольнялся: купил за городом дом с огородом. Попросил у меня разрешения забрать часть старых досок из подвального помещения на Набережной, 49, чтобы подремонтировать дом. Я подумал-подумал и отказал: самим пригодятся. Он обиделся и сухо попрощался. Потом уж, задним числом, пожалел о своем отказе хорошему человеку. Доски-то все равно выбросили за ненадобностью.
Молодых научных сотрудников в музее – единицы. Самый опытный и близкий мне по интересам – Виктор Соломонович Вайнерман, старший научный сотрудник литературного отдела. Этот отдел утвердил приказом как бы в качестве прообраза будущего литературного музея в доме комендантов Омской крепости (ул. Победы, 1). В нем, как известно, бывал Ф. Достоевский, а в наши дни обитали бездомные «краеведы», в том числе и Виктор Соломонович с женой Анной Евгеньевной Чернявской, хранителем музея ИЗО. Надо же такому случиться, что вроде совсем недавно я этих супругов выпроваживал из этого дома, а теперь вот прочил туда Вайнермана на работу! Видимо, не только по долгу службы, но и ощущая свою косвенную вину за бытовое неустройство молодоженов, принимал некое участие в хлопотах за крышу над их головами. На новоселье, хоть и запоздалом, желал хозяевам, как это водилось, семейного благополучия, успехов в работе и счастья в жизни...
Виктор Соломонович серьезно относился к работе, терпеливо комплектовал материалы по истории литературы края, осваивал научные темы по творчеству Достоевского, Мартынова и т.д. Он имел свои амбиции, считался, как теперь говорят, карьерным человеком. В то время это казалось недостатком. От просьбы Вайнермана дать ему рекомендацию в партию я отговорился под тем предлогом, что недостаточно еще его знаю, и не очень-то слукавил. На самом деле, не ручаться за него настойчиво просила меня музейная «комса»...
Сотрудник массового отдела Сергей Юрьевич Первых – душа компаний, особенно женских, с ним легко: что тебе чайку «дернуть», что тебе что-то перетащить, что тебе что-то прибить, что тебе анекдот потравить. Музейный Теркин своего рода. С ним не только чайку, но и чего покрепче можно употребить, несмотря на строгий директорский запрет... И у начальства востребован: в командировки ездил беспрекословно, охотно консультировал по этнографической части, помогал в монтаже выставок, в работе фондов, куда впоследствии перешел, если надо, подменял экскурсовода или лектора... Это не важно, что немного увалень, зато незлобив, нечванлив и независтлив, словом, мог далеко пойти... Без таких в музее, как без рук.
Если сильный пол у нас в основном руководил, обеспечивал, обслуживал, то слабый – двигал всю музейную деятельность. Заведующую досоветским отделом Л.С. Худякову недаром называли в музее трудягой и пахарем. Ей досталось, считай, с нуля создавать действующую панораму далекого прошлого края, комплектовать фонды музеев Куйбышева и литературного, разрабатывать ТЭПы их экспозиций, готовить десятки выставок, научных разработок и т.д. Лилия Сергеевна начинала еще при М.И. Агееве. Опыт работы у нее о-го-го!
В отделе две X: сама Худякова и Хапова. Худякова – теоретик, исследователь, Хапова – практик, «рабочая лошадка». Худякову без Хаповой не вообразить. Они в незримой «связке». Худякова как бы не от мира сего, Хапова – от мира сего. Я говорил «Худякова», а подразумевал: «и Хапова». Как-то в минуту откровения Людмила Филипповна призналась: «Не знаю, Юрий Анатольевич, что бы я делала без Лилии Сергеевны. Она для меня все, она ведь буквально вытащила меня из-за прилавка и привела в музей за ручку. Она натыкала меня, как котенка, научила всему. Я ей по гроб жизни обязана и во век этого не забуду!». Надо сказать, что и ученица оказалась не без способностей.
Одну Худякову никуда ни под каким видом не послать, а с Хаповой – пожалуйста. Хапова за годы работы переняла спокойную манеру поведения своей патронессы. В отделе мирная, деловая обстановка. Придешь туда, все обговоришь, дашь ценные указания – внимательно выслушают, исполнят. С досоветским не имел проблем, то и дело подхваливал устно и письменно, премировал. Часто консультировался, учился музейному делу. В то же время, бывало, выговаривал, например, за слабое комплектование... «Досоветские» возражали: трудно в городе собирать. Люди так просто не расстаются с памятными для них вещами... Не поверил. Напросился с ними в обход по дворам. Думал, видимо, показать класс. Обошли один дом, другой – полный абзац! Так ни с чем и вернулись...
В другой раз Хапова водила меня к одной старушке, с которой дружила и которая уже дарила музею уйму старинных вещей. Так познакомился с Зинаидой Васильевной Артемьевой (рассказ о ней в следующей главе). Если мы с Худяковой в чем-то не сходились, между нами буфером вставала Хапова. Критиковал отдел за редкие выезды в село, легкая на подъем Хапова сразу вызывалась: «Я поеду!». Ворчал на обеих за то, что, будучи в гостях у Леонида Мартынова, не привезли ни листочка рукописей, Хапова защищалась за обеих: «Зато мы привезли автограф!».
Разные мнения у нас с Худяковой имелись по поводу музея Куйбышева. Лилия Сергеевна считала свою работу законченной, а я пытал ее: «Как будем делать экспозицию без подлинников?», на что она отвечала: «Не знаю, мы собрали все, что могли... Вы директор, вы и решайте». Что ж, она была права. Очень кстати пришла работать Татьяна Лазаренко (Абросименко). Принял ее на музей Куйбышева. Помню, повел ее на «объект», проводил ей обзорную экскурсию на месте. Она добросовестно записывала за мной. Объяснял, что в доме, якобы, жил Куйбышев, но документально это не подтверждалось. Дом ремонтировался уже несколько лет, и конца ремонту не виделось. Татьяна смотрела на все большими глазами. Спрашивала: а что там круглое под крышей? Объяснял: это слуховое окно. Почему слуховое? Вот дотошная! Потому что так называется! Видите, крыша покрыта шифером? Это безобразие! Раньше крыши покрывались кровельным железом. Что теперь делать? А ничего. Конечно, ради историчности надо бы потребовать замены кровли, но это значит задержать и так вяло текущую реконструкцию, да еще вызвать дополнительные расходы. Пока это нереально. Пока не до подлинности!
Многого не стал говорить Татьяне, чтобы не испугалась раньше времени. Если делом заинтересуется, свыкнется... Ей предстояло еще пройти суровую школу музейного выживания: задолго до разрезания красной ленточки не только учить экскурсии, добывать подлинники и т.д., но и бдить строителей и художников, сторожить дом-музей, обустраивать садик с огородом, а также содержать во дворе «мемориальный» нужник «на семи ветрах»... Новую сотрудницу определили под начало той же Худяковой.
А еще поручил Лилии Сергеевне самое важное и первоочередное на тот момент – доработать разделы ТЭПов с прицелом... на новое здание! Надо было как можно раньше научно «застолбить» за краеведами их грядущее жилище. Надо было опередить тех, кто мог снова поднять вопрос о принадлежности нового дома. Свое практическое видение той далекой, призрачной, но знаковой для музея экспозиции излагал на очередной планерке. Очень хотелось, к примеру, чтобы украшением зала археологии стал большой стеклянный саркофаг со скелетом древнего человека внутри (В.И. Матющенко обещал, когда потребуется, представить почвенный монолит), чтобы в других помещениях размещались диорамы с этнографическими муляжами-фигурами. Это напоминало замечательные интерьеры ленинградского этнографического музея, где успел побывать. Это как-то продляло традиции еще старого музея географического общества на улице Музейной...
Л.С. Худякова с неразлучной Л.Ф. Хаповой лазали по сходням на второй этаж «недостроя», вымеряли рулеткой, где и как могли бы разместиться те или иные комплексы в соответствии с разделами экспозиции.
И вот у меня на столе солидная рукопись – первая «ласточка», которой предстояло «свить гнездо» (?) в наших новых музейных хоромах. Как сейчас, вижу пухлую стопку машинописных листов, скрепленных большими скрепками, похожими на вилки. Помню даже фактуру и цвет бумаги – оберточная, серая. Початый рулон ее стоял в предбаннике туалета и бесхозно расходовался, пока не распорядился укрыть бумажные остатки от бесконтрольных посягательств...
Первым делом дополнил заголовок ТЭПа словами: «для строящегося здания краеведческого музея». Читал «творение» Худяковой с интересом, видел, что учла и мои пожелания, подчеркивал карандашом строчки и абзацы, ставил на полях «галочки», вопросительные и восклицательные знаки... Потом передал на экспертизу членам ученого совета. Замечания в общем были не концептуальны. Время уже менялось, взгляды на историю тоже. А ведь, казалось, совсем недавно запрещалось показывать в музее Ф.М. Достоевского, «областников» Г.Н. Потанина и Н.М. Ядринцева, упоминать о колонизации или завоевании Сибири... Только один наш историк все еще рекомендовал говорить только о мирном освоении края и приводил исторический пример встречи Ермака в верховьях Иртыша (почти в тех же местах, где работала наша музейная этнографическая экспедиция) с татарским князьком, который в знак мира и дружбы вместе с данью предлагал атаману свою юную дочь, «невесту сына кучумова...».
Главная претензия читающих ТЭПы – недостаток подлинников. Мне тоже известно было о ряде предметов, не включенных в план. Например, доска из аспидного сланца, некогда висевшая на Тарских воротах с надписью «Тарския 1792». После самовластного разрушения ворот реликвию спас и сохранил в своей мастерской художник А.Н. Либеров. Там и мне довелось ее впервые увидеть в мою обкомовскую пору. Тогда же упрашивал Алексея Николаевича передать доску в краеведческий музей. После согласия художника звонил В.И. Щеткову, требовал немедленно (пока капризный хозяин не передумал) забрать у него этот памятник...
Или тот же фондовый автомобиль, которому другого места не нашлось для хранения, кроме как на улице под забором...
Или так называемая икона Ермака, привезенная Палашенковым из Тобольска и определенная им XVIII веком... Или «Книга, глаголемая звезда пресветлая», поименованная в списках первых поступлений музея в 1878 г. Или веер жены Пушкина – Натальи Николаевны, который достался музею, как наследие семьи Дравертов... Или рукопись, написанная скорописью, с пометкой красным карандашом на первой странице «Шангин», что-то вроде дневника поездки на Алтай, и т.д. и т.п.
Самым боевым и самым «болевым» отделом в музее был советский. Заведовала им А.П. Ракова. Что ни говори, музейщик. Она спокойно ориентировалась в «заморочках» периодизации, тонкостях комплектования, методики построения экспозиций и т.д. К сожалению, советский период в наших подвальных чертогах ей не очень удавался. И в этом была не столько ее вина, сколько беда. Целый ряд разделов тематики исстари не комплектовался, а только обозначался. Вот и получалось: коснулись народного образования в крае, – оказались «собранными» лишь две учительницы, дошли до «тыла», – вообще нечем показывать! Собирали как бы «из-под ноги».
Не все организации и предприятия представляли музею характерные виды своей продукции, ссылаясь, на «закрытость» и отсутствие указании сверху. Ну, какая «закрытость», к примеру, была в СибНИИСхозе, где нам дали от ворот поворот вместо того, чтобы выделить образцы зерновых культур? Был на приеме у директора института Н.З. Милащенко. Объяснял суть дела. Тот дал указание передать нам необходимую экспонатуру. Сложнее было с оборонными заводами. Требовалось вмешательство обкома партии. Собирались, решали, кому какую выделять «бытовку» для музея: холодильник, магнитофон или кухонный набор... О.П. Осипов, потирая шею, говорил на совещании: «Вот где у меня сидит эта советская экспозиция!» (Замаялся, бедный). А когда Альбина Павловна что-то сердито возразила, спросил почему-то Л.Г. Юсупову: «Кто эта женщина, что так говорит?». Так и не узнал за эти годы ни фамилии, ни имени-отчества заведующей ведущим отделом музея.
А.П. Ракова с помощницами без конца дорабатывала и перерабатывала ТЭПы, а развитой социализм продолжал стоять в развалинах, оставался таким же далеким и недостижимым, как коммунизм...
Сама Альбина Павловна жила в то время неустроенно. Не в пример тому, что пыталась изобразить в экспозиции. Имела трудного ребенка. Часто брала его на работу. И пока в поте лица занималась своими ТЭПами, схватывалась с коллегами и художниками, безнадзорное музейное дитя носилось по двору и по стройке, расшибалось в кровь и заливалось слезами… Не знаю, стоили ли те ТЭПы и сказка о нашей жизни, которую мы творили в подвале (почти по-Достоевскому), слез и крови ребенка?
Нередко Ракова отпрашивалась с работы по семейным обстоятельствам. Но когда срочно требовалась мне, ее почему-то не оказывалось на месте, и никто в отделе не мог ответить, где она и когда появится. Однажды попала под горячую руку в залах своей же советской экспозиции. Порядка, как такового, правда, там не наблюдалось: художники пилили, сверлили, красили и клеили, научницы суетились, рылись в папках для раскладки экспонатов, мимо них проходили те, кто шел в библиотеку и обратно, проход между витринами в некоторых местах напоминал узкий лабиринт, бедным посетителям предстояло бочком-бочком проходить тут, чтобы того и гляди, не удариться об угол Омской области на карте, не задеть «выдающуюся роль партии» на планшете или не запнуться об «успехи и достижения тружеников села» на подиуме...
Обходя «посты», как называл экспозиционные помещения, узрел непорядок - прямо на полу, под витринами, валялись папки с экспонатами. Кто-то уже успел их пообступать... Сделал внушение А.П. Раковой, а заодно и главному хранителю Т.М. Назарцевой, сказал, чтоб убирали ценности в фондохранилище... Однако при очередном обходе залов опять увидел на полу те же папки! Приказом определил порядок хранения музейных предметов на экспозиции и «поставил на вид» А.П. Раковой и Т.М. Назарцевой. Чтобы знали, кто в лавке хозяин.
В то же время прекрасно сознавал: без Раковой при всех ее «прегрешениях» ни советскому отделу, ни музею, ни мне, ни Омской области – не обойтись... Когда требовалось дать дельный совет, «подкинуть» идею, я надеялся на Альбину Павловну. И, как правило, она не подводила. При всей ее нагрузке поручил ей работу с общественными музеями. И с этим она справлялась. Она обладала хорошей интуицией, умела «чувствовать» экспонат. Как-то специально пришла показать уникальный документ, который нашла среди музейного «хлама», предназначенного на выброс, – «Пропуск в Советскую Россию», напечатанный на обратной стороне колчаковской листовки. Эта находка сама по себе была достаточной аттестацией музейной зрелости экспонента.
Отмечали 20-летие работы в музее фотографа К.А. Савиной. Вручил ей все, что «лично смог от себя», как говорил один генерал в кинофильме, – букет цветов, почетную грамоту, объявил благодарность... Посидели за столом, сказали добрые слова, даже немногословная Нина Митрофановна пробубнила что-то хорошее...
Клара Алексеевна – вторая после Н.М. Столповской «стажистка». Бессменный фотограф в бытность нескольких директоров, со всеми ладила и почти дружила. Это наша музейная наставница, утешительница, исповедница. В своей фотолаборатории она частенько надевала утепленную жилетку (в подвале было прохладно и сыро), в эту жилетку и в буквальном и в переносном смысле плакались не только научные сотрудники, но и музейные смотрители, технички...
В фотолабораторию, как в исповедальню, шли поделиться своими бедами, просили совета. У нее в каморке обедали, общались, а в случае чего, причащались...
Клара Алексеевна – коми, родилась и выросла в Сыктывкаре. Далекие предки ее, видимо, жили в чумах, курили трубки и камлали. Не от них ли передались нашей фотографине не только аспидные глаза и иссиня черные волосы, но и способность понять человека, как-то пособить... У нее в проявочной – красный свет, как отблеск того самого камлального костра, а ее ритуальные движения туда-сюда, колдовские пассы над проявителем-закрепителем напоминали действия шаманихи... При этом она безостановочно что-то говорила, рассказывала, смеялась и беззлобно ворчала, и на фотобумаге мистическим образом появлялись изображения... Если приходил директор, она охотно поила его чаем, как бы невзначай сообщала новости, ухитрялась ненавязчиво попросить о ком-то или сказать свое мнение о чем-то... Это не всегда нравилось начальству, оно морщилось, воспринимало эти попытки, как вмешательство в его компетенцию. Уловив директорскую реакцию, мудрая Клара тут же тактично отступала: «Может, я не то говорю и не так понимаю... Тогда извините...». Она была фоторегистратором всех музейных событий. Сотни ее фотографий и фотокопий «открывали глаза» на экспозициях и выставках. Фотографировать вживую она не очень любила, больше – переснимать. Такой работы имелось – хоть отбавляй. Кроме фондовых иллюстраций, целый шкаф был забит стеклянными негативами, изготовленными в разное время. Подозреваю, что часть «стекол» мог сделать родной брат поэта Мартынова Николай Николаевич, работающий в 30-х годах фотографом нашего музея.
Помню, несколько лет спустя проводился социологический опрос. Музейщицы в анкетах хитрили, записывали друг дружку в неформальные лидеры, а вот Савину не назвал никто. На самом деле, она-то, по-моему, и являлась в те годы негласным лидером, внештатным психологом и громоотводом, проявителем и закрепителем добра и согласия в музее...
Наконец-то, после безуспешных поисков, повезло с замом по хозяйству. Нашлась подходящая кандидатура: с высшим образованием, руководящим опытом работы, членством в партии... Явилась ко мне вместе с супругом, которого я знал, как одного из заправил сферы обслуживания. Пригожая такая, почти субтильная блондинка с длинными крашеными ногтями – Людмила Борисовна. Она показалась мне деловой, достаточно хваткой (как-никак, была главным инженером фабрики, замещала секретаря парткома). Как понял, что-то произошло у них с директором, и она оказалась «в свободном полете»... Рассуждала здраво, даже умно, хозяйственной работы не чуралась. Еще подумал тогда: «А почему бы не взять? Гвозди ей таскать не придется, а выписывать счета и путевые листы можно и с крашеными ногтями...» И еще, сознаюсь, подкупили меня заверения ее всемогущего мужа, который обещал музею всяческую помощь...
На всякий случай позвонил директору фабрики, спросил его мнение о бывшей подчиненной. Он сначала выдержал паузу, а потом сказал, как отрезал: «Работать может!». В этой директорской заминке что-то меня насторожило, но я подумал, мало ли что там у них произошло, может, он хотел «по-хорошему» избавиться от неугодного работника? Короче говоря, подписал приказ о новом назначении: уж больно нужен был хозяйственник. Попросил Людмилу Борисовну начать с ограждения территории между главным зданием и облсовпрофом. Это пространство фактически являлось проходным двором. Вечерами там собирались шумные компании, в обязательном порядке били бутылки, облегчались и черт те что еще вытворяли... Кроме того, я задумал соорудить там склад для материалов.
Муж Людмилы Борисовны слов на ветер не бросал. По его указанию, как по щучьему велению, за один день привезли и установили металлические столбы, за другой – приварили решетки, навесили ворота и калитку. Самое главное, музею это ничего не стоило. Хотя нет, кое-что стоило – пару бутылок горячительного...

На планерке подводили итоги выставки дамской одежды XVIII-XIX вв. Сказал, как полагалось, «об успехах»: выставка удалась, коллекция стала открытием, обслужено 23 тысячи человек, что больше плана на столько-то процентов, потом – «о недостатках»: текст экскурсии недоработан, в оформлении не хватило «социальных аспектов и классового подхода...».
После планерки подошла Хапова. «Вы знаете, что многие вещи из коллекции подарила нам дарительница Артемьева? Такая интересная бабулька...». «Не знаю. Что ж вы ее не пригласили?». «Не догадались. А еще она говорит, что она из рода Карамзиных. Если хотите, сведу вас к ней...».
И вот мы в гостях у дарительницы. Зовут Зинаидой Васильевной. Родилась в Омске. Всю жизнь работала огородницей, как сама себя именовала. Обыкновенная такая старушка, каких встречаешь на каждом шагу. Шустрая, словоохотливая. Длинный носик. Белый платочек. Руки многострадальные, все в иероглифах морщин. Говорила скороговоркой, будто отвечала затверженный урок.
Да, она из рода Карамзиных. Да, Николай Михайлович Карамзин, знаменитый историк, это ее прапрадедушка. «Тот самый, про которого Пушкин писал?», – уточнил на всякий случай. Да, тот самый. Он любил Пушкина. И тут же без запинки прострекотала: «Мороз и солнце: день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный, – пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры навстречу северной Авроры, звездою севера явись!». Порылась в комоде, достала и показала мне семейную фотографию Н.М. Карамзина, сказала, что подарила ее бабушка, царство ей небесное. А уж она в свою очередь, передаст эту карточку своему приемному сыну... Откровенно говоря, в сознании у меня не очень вязалось – огородница и праправнучка Карамзина. Но принимал ее простодушный рассказ на веру... Не очень успевал записывать за ней, переспрашивал, и она быстро повторяла сказанное.
Прапрабабушка ее Екатерина Андреевна, жена Николая Михайловича, была сестрой князя Вяземского, поэта и друга Пушкина...
У Карамзиных был сын Александр Николаевич, помещик. Его невенчанная жена, крепостная Екатерина Артемьевна, родила незаконнорожденного сына. Назвали его Симеоном, а фамилию дали по отчеству матери – Артемьев. Он-то, Семион Александрович, и стал родоначальником новой фамильной ветви Карамзиных. Выросши, служил управляющим имением (каким, не записал), но, видимо, по отцовской протекции. Женился на Надежде Яковлевне Петровой. Отец ее держал в Самаре свечной завод. Появились дети, в том числе Василий Симеонович Артемьев, будущий отец Зинаиды.
Однако, случилась беда. Зинаида Васильевна рассказывала про это: «Выписали скот из-за границы. Гнали стадо, и бык сорвался с цепи и катал Симеона Александровича... Болел несколько лет, умер 40 лет отроду».
И осталась после смерти мужа Надежда Яковлевна вдовою с четырьмя детьми на руках. Александру Николаевичу, сыну Карамзина, было за 60 лет, когда он предложил молодой вдове руку и сердце. Но она отказалась. Уехала с детьми в Орск (Оренбургской губ.) к сестре. Сын у сестры служил в магазине, стала шить для магазина мужское белье. Потом переехали в Оренбург. Старший сын Александр Симеонович пошел приказчиком в фотомузыкальный магазин мадам Шаниной (как бы филиал галантерейного магазина ее в г. Омске). Средний сын Василий Симеонович устроился на строительство железной дороги. Матери, Надежде Яковлевне, стало полегче. Между тем, Александр Симеонович женился, купил у мадам Шаниной в рассрочку филиал магазина. Только судьба его не удалась, погиб в 1916 году на фронте.
В 1905 году железная дорога привела Василия Симеоновича в Омск. Работал кочегаром и помощником машиниста. В Омске же встретил свою суженую Анну Митрофановну: привозила из Уфы на продажу овощи и семена. Отец ее, Митрофан Петрович, служил в молодости в Турции, за что царь наделил его пятью десятинами земли. Занимался на ней огородничеством. Приобщил к своему делу и дочку.
Так в нашем городе появилась семья Артемьевых. У Анны Михайловны и Василия Симеоновича родилось много детей, выжило трое. Старшая дочь Зинаида Васильевна родилась 6 апреля 1906 года. С малых лет по примеру матери управлялась с огородом. Поступила в епархиальное училище, потом в женскую гимназию. В 1905 году купили дом на улице Сиротской (Кемеровской).
Однажды в Омск приехала Надежда Яковлевна, бабушка Зинаиды Васильевны. Сначала думала попроведать родных, погостить, да так и осталась до конца своих дней. Постепенно перевезла свои вещи из Оренбурга: мебель, одежду, посуду и т.д. Так в нашем городе осталось наследство Артемьевых-Карамзиных. К счастью, оно не пошло прахом, несмотря на войны и нужду.
В гимназии Зинаида Васильевна не доучилась. «Был Колчак, потом бой на Московке, пушки били, весь город дрожал. Приходим на занятия, а парты стоят в ограде штабелями. Нам говорят, занятий не будет. Видим, в классах кровати, раненые лежат. Дали ведра, заставили мыть полы...». На этом кончились ее университеты. В 1928 году умерла бабушка Надежда Яковлевна, похоронили ее на Казачьем кладбище. В 1931 году арестовали родителей Зинаиды Васильевны. Она была тогда в Чанах на рыбозасолочных курсах, прислали телеграмму: срочно выезжай... Вернулась. Узнала, что отца привлекают, как члена церковного совета, а мать – так, заодно. Курсантка подписала подписку о невыезде. Только через год отца и мать отпустили...
Работала сезонно: в овощном магазине, в рыбном цеху, в краеведческом музее огородом занималась... На работу не оформлялась, боялась, что надо указывать в анкетах о привлечении к следствию... В результате были немалые сложности с оформлением на пенсию...
В 1975 году ее родительский дом «приговорили» к сносу. Тогда-то и написала Зинаида Васильевна официальное заявление в краеведческий музей о добровольной передаче своего пятистенка. Л.В. Иржичко, получившая заявление, не знала, что предпринять в связи с неожиданно свалившимся на нее даром. С одной стороны, было вроде заманчиво заиметь новый музейный объект, с другой – страшновато: а что с ним делать потом? То ли разбирать и переносить поближе к музею? То ли на месте оставить? Если переносить, то как? На какие деньги? Как содержать? Если оставить на месте, то надо готовить всякие решения, согласовывать, вносить изменения в генплан застройки. Все это такая волокита! Короче говоря, походила-походила Иржичко по инстанциям, поговорила-поговорила, а дом между тем взяли и снесли...
Зинаида Васильевна перенесла в новую квартиру бабушкины ценности. Спрятала их в шкафы и сундуки. Оставила на виду только старую икону, да семейный альбом. Первыми о «бабке с сундуками», как всегда, проведали местные краеведы. Заявились к ней, выпросили икону и старинные открытки – и были таковы. Хорошо, что Хапова познакомилась с Артемьевой раньше, чем краеведы совершили свой повторный «налет». Людмила Филипповна сразу нашла общий язык с дарохранительницей, стала ей помогать, чем могла, просто подружилась с ней. Таким образом, в музейных фондах оказалась целая коллекция женской одежды, туалетных принадлежностей, домашней утвари и т.д. Всего 203 единицы хранения!
Наследство Артемьевой в музее не имеет аналогов. Когда смотришь, например, на крестьянское домотканое платье из этой коллекции, или на бронзовые подсвечники, или на остатки столового серебра, не то что веришь, а хочешь верить, что все они каким-то образом достались нам от Карамзиных...
После занимательного и пространного рассказа Зинаиды Васильевны в ту давнюю нашу с ней встречу, когда явно ощущалось, что нам «пора и честь знать», сознаюсь, не постеснялся спросить у старушки, а не осталось ли у нее чего-нибудь этакого из старины? Она с минуту подумала: «Вам это надо?». Мы с Хаповой только переглянулись. Тогда она вытащила из своих «загашников» дамскую сумочку времен НЭПа, кружевной платок из Оренбурга, серебряную ложку с монограммой, еще что-то... Положила на стол перед нами и сказала застенчиво: «Что осталось»... Стал уверять ее в том, что за все это мы обязательно заплатим, но она не выказала никакого интереса к моим меркантильным заверениям...
Мы пригласили нашу дарительницу в музей. Усадили за стол, сервированный посудой из ее же коллекции. Поили ее чаем из ее же бывшего самовара. Угощали, чем могли. Чествовали, как умели... Она слушала наши «торжественные оды» и поглаживала переносицу согнутым узловатым своим пальцем. И кое у кого из участников встречи как-то двоилось в глазах...
Бедная наша музейная меценатка... «Бедная Лиза»... то бишь, бедная Зина, потомок знаменитого рода, так и не продолжившая своей фамилии, вечная наша дарительница, хранительница и огородница, вечная тебе память... По прошествии времени попалось под руку что-то из Карамзина. Поискал его родословную. Вычитал, что некий Семен Карамзин служил еще Древнему Новгороду. Николай Михайлович представлял седьмое поколение рода. Если считать дальше, то сын его Александр Николаевич – восьмое, внук Симеон Александрович Артемьев – девятое, правнук Василий Симеонович – десятое, праправнучка Зинаида Васильевна - одиннадцатое. Одиннадцатая ветвь фамильного древа Карамзиных-Артемьевых увяла в Омске в 1984 году...
Как известно, вдова К.М. Карамзина Екатерина Андреевна была, как и Екатерина Артемьевна, – тоже незаконнорожденной. И фамилия ей досталась по месту рождения в г. Колывани – Колыванова. Она была образованна и воспитана, имела привлекательную внешность и природный ум. Недаром пушкиноведы считают ее «предметом юношеской привязанности» поэта.
Другой поэт и друг Пушкина Петр Андреевич Вяземский с измальства находился на попечении придворного историографа – свояка и единокровной сестры.
Княгиня Екатерина Андреевна воспитывала четырех сыновей, трех дочерей и падчерицу. Они с семьей П.А. Вяземского представляли известный тогда салон Карамзиных в Москве, Петербурге, Царском селе и родовом подмосковном Остафьеве...
Сын Карамзиных Александр Николаевич родился в 1815 году, окончил Дерптский университет, служил в гвардии, писал стихи и прозу, печатался в «Отечественных записках», «Современнике» и др. Вращался в литературных кругах, присутствовал у Лавалей на чтении Пушкиным «Бориса Годунова», участвовал вместе с ними в «субботах» у Жуковского... Сохранилась картина маслом неизвестного художника начала 1836 года, на которой изображены сидящими: Крылов с моноклем в руке, Пушкин со скрещенными руками, Жуковский – вполоборота, а чуть сзади и поодаль от них – стоящий, облокотясь на какую-то тумбу, Александр Карамзин – небольшого росточка, чем-то похожий на Пушкина, только 16-ю годами моложе, одетый по моде того времени – темный сюртук, светлая жилетка, черный нашейный платок; вид романтический, как сейчас выражаются, раскованный... Завсегдатай литературно-музыкальных кружков и светских раутов, он был «на короткой ноге» не только с Пушкиным, Жуковским и т.д., но и с Лермонтовым, который оставил о нем пару фраз в альбоме С.Н. Карамзиной, старшей дочери Карамзина, фрейлины: «Люблю я парадоксы ваши, и ха-ха-ха и хи-хи-хи, Смирновой штучку, фарсу Саши и Ишки Мятлева стихи». Так вот он какой фарсовый, то есть игривый и театральный, был Александр Карамзин – предок Зинаиды Васильевны!
В начале 40-х годов девятнадцатого века он, по всей видимости, обосновался в своем имении – селе Васильеве Бугурусланского уезда Самарской губернии (теперь Оренбургской обл.). Неожиданно для себя обнаружил его фамилию в списках действительных членов Русского географического общества. Он числился статским советником, а род деятельности его значился – земледелец. В 80-е годы он даже награждался серебряной медалью ИРГО «за исполнение поручений метеорологической комиссии»...
Не с этих ли элементарных разысканий начался мой интерес к Пушкину и его окружению? В частности, к тем, с кем он общался из мира ученых, путешественников, коллекционеров и т.д. И в первую очередь, связанных с Западной Сибирью.

Видимо, так уж судьба и господь бог распорядились, что именно мне в голову пришла сумасшедшая мысль объединить все наше музейное хозяйство, которое пребывало, как говорится, врозь и на боку... Объединить для начала хотя бы на бумаге, формально, но ради будущего... Распрекрасно понимал, что вся моя затея с новым музейным статусом – чистейшая авантюра, но отказаться от нее уже не мог, как от единственной надежды... Может, хоть новая вывеска понудит лучше относится к вечно бедствующим и вечно ноющим «краеведам»? Подспудно желал не то, чтобы известности, а какой-то реабилитации что ли. И еще просто хотелось элементарно показать всем...
Занимался нововведением, можно сказать, в одиночку. По партийному принципу: проявил инициативу, тебе ее и «окучивать»... Хорошо еще, что в «верхах» поддерживали. Знали по обкому...
В музее моими замыслами не восторгались: то ли не верили, то ли было недосуг... Поводов возмечтать ни себе, ни мне особо не давали, возвращали к суровой действительности: то одно, то другое, то третье...
По совету Виктора Степановича подготовил необходимые обоснование и ходатайство в министерство культуры. Походил по начальству, согласовывал, подписывал. Проследил, чтобы отправили в Москву с фельдъегерем. И стал ждать. Надежда была на того же Виктора Степановича. Он обещал приехать, как представитель министерства, чтобы обозреть наши филиалы и главную стройку, а потом дать (или не дать?) добро на создание новой формы существования музея. Время шло, а он все не ехал. Названивал ему, аж трубка телефонная прикипала к уху. Наконец, сообщил, что приедет проездом.
Встречал его на вокзале. Повез на управленческой «Волге» в гостиницу. Потом повел в наши музейные «пенаты». Показал «недострой», основную экспозицию, без особого энтузиазма завел в развалы развитого социализма. Ждал жесткого приговора. Но наш деликатный куратор, слава богу, все сразу понял и не спросил ни о чем. Проводил в музей Куйбышева и литературный. Хорошо еще, что там и там копошились строители... Поговорили по-душам. Виктор Степанович сказал, что надо обязательно делать филиал в Калачинске. Формально пять филиалов – это самое малое, что можно централизовать. Признался, что еще не знает, как будет объяснять членам коллегии необходимость объединения омских музеев, но думает, что надо ссылаться на то, что это пока единственный прецедент в Западной Сибири. Это, так сказать, эксперимент и аванс... Главное, как сложится само обсуждение на коллегии... Тут я осторожно справился, а нельзя ли, мол, обойтись без коллегии... На что он только покачал головою и подтвердил: будет сложно, но он уверен, что нас поддержит Шкурко, он хорошо относится к сибирякам... А Бартковскую он берет на себя...
На другой день проводил московского гостя. Вначале со дня на день ожидал ответа из министерства. Понимал, это наивно, но все равно ожидал. Потом острота ожидания прошла. Настала пора сомнений. И к этому со временем притерпелся.
В Калачинский общественный музей отправил опытных сотрудниц, чтобы помогли Зеленеву с темструктурой новой экспозиции.
Присматривал в городе старинные дома для возможной трансформации в наши филиалы. Обозревал старое здание музея географического общества на улице Музейной, 3, которое занимали две конторы: «Омскстроя» и охотничье-промыслового хозяйства. Содержали они здание безобразно: крашеный когда-то фасад облупился, крыша, видно, что текла... А попробуй, вытури областные организации!
На улице Тарской, 7, смотрел бревенчатый дом начала века. Каменный фундамент, высокие окна с резными наличниками... Только легенды у дома не имелось никакой...
Ездили с В.Г. Титовым по бывшим конспиративным квартирам. Ничего подходящего, одни развалюхи... Приглядывался к двухэтажному особняку на ул. Лермонтова, 28 (так называемому «дому Сорокина»). Этот дом знал еще со студенчества. Приходил туда к доценту Ивановскому «подковаться» по высшей математике. Помнил длинный коридор, двери, двери, двери... Выщербленные плитки брякали под ногами... Таким он и остался до моего директорства, хотя доцента Ивановского уже не было в живых... В принципе этот дом, где жил и творил «король сибирских писателей», вполне годился для музеефикации, хотя устройство в нем литературной экспозиции теряло свою актуальность в связи с появлением литературного музея. К тому же в случае ходатайства о передаче дома музею остро вставал бы вопрос о расселении жильцов... На этом же «споткнулся» в свое время А.Ф. Палашенков.
Из общественных музеев самым подходящим был дом-музей писателя Ф. Березовского на улице его имени: мемориальный особняк начала века с мемориальными вещами и библиотекой. Готовая действующая экспозиция. Не так трудно было превратить музей из общественного в государственный. Имелась полная возможность быстро обзавестись еще одним филиалом, если бы... если бы не хозяйка дома и дочка писателя Зинаида Феоктистовна Березовская.
Человек бурно-кипучей энергии, она обладала невероятной пробивной силой. Как заслуженный ветеран и партийка, была вхожа в «коридоры власти», неистово пропагандировала творчество литератора-родителя. В своих хлопотах об увековечении памяти Феоктиста Алексеевича, она превзошла все мыслимые пределы: сумела открыть не только музей сибирского прозаика, но и присвоить его имя улице и библиотеке. В 1964 г. она через Москву даже добивалась решения облисполкома об организации государственного музея писателей-омичей на «базе музея Березовского»... То есть, при отчем доме и при себе... Только решение не сбылось... Усилиями З.Ф. Березовской несколько раз переиздавался малоизвестный роман «Бабьи тропы». Она сама вела экскурсии в музее, а школьников и учащихся ПТУ «загоняли» в мемориальную квартиру Ф. Березовского по особому графику, утвержденному в горисполкоме. Свою «бабью тропу» Зинаида Феоктистовна пробила и в писательскую организацию, куда ей удалось с партийной помощью встать на партийный учет. Каждое собрание там она превращала в культовое обсуждение творческих и иных отцовских заслуг...
Зинаида Феоктистовна брандмауэром встала перед моими надеждами на превращение ее общественного музея в филиал краеведческого. Она отговаривалась и отбояривалась от этого, она фонтанировала, по третьему разу внушая мне, непонятливому, с чего начинала свое музейное поприще, как ходила по секретарям горкома и обкома, она снова и снова объясняла мне, наивному, чего стоило ей накопить и сохранить накопленное, она с гордостью повторяла мне, сколько провела выставок и экскурсий, сколько обслужила посетителей и т.д. Однако, когда я выбирал подходящий момент и вклинивался в ее монолог со своими доводами и резонами в пользу объединения, она начинала «с нова, да ладом»... Ни на какие меркантильные приманки не поддавалась. Ни в какие коалиции включаться не соглашалась. А жаль...
При жизни Зинаида Феоктистовна так и не определилась со своим наследством. Не однажды подступался к ней с прежним своим предложением, но безуспешно. Заговаривала «зубы», отбояривалась... В конце концов (лучше поздно, чем никогда) мемориальные ценности Ф. Березовского все-таки оказались в фондах литературного музея, а вот дом сохранить не удалось. Возьми мы своевременно музей Зинаиды Феоктистовны «под крыло» краеведческого музея, могли бы и дом сберечь, и дело с объединением прошло бы у нас гораздо легче...
Еще в ноябре 1979 года управленцы дали команду готовить годовой отчет о работе музея. Смешно! Не имея, как говорится, на руках всех цифр... Подоплеку объяснили: в январе состоится областное совещание по культуре, в отчетный доклад Н.Н. Бревновой нужны данные...
Собрал сделанные на скорую руку итоговые сообщения заведующих, обложился другими материалами, взялся писать. Спотыкался на каждом шагу: многого в музейных делах не постиг, в финансовых вопросах «плавал»... Текст кромсал, как хотел, редактировал сам себя. Кое-где писал обтекаемо, кое-чего не касался... В преамбуле отчета, где полагалось сказать о выполнении «главной задачи», благоразумно умолчал об истории с советским периодом в музейном подвале. Не зря же рекомендовал Н.Н. Бревновой в своем «программном» письме «не называть сроков» сдачи экспозиции. Главную цель музея на этом этапе сформулировал так: «Усиление выставочной, рекламно-информационной и массово-просветительской работы». Чем и занимался в течение года. Раздел выставочной работы одолел единым махом. Имел право козырнуть, как говаривал мой отец-отставник. В году проведено 9 стационарных выставок – это не комар чихнул! Удались показы женской одежды, передвижек их центральных музеев с привлечением наших фондов. Неожиданно успешно прошла выставка из Ленинградского музея истории религии и атеизма. Доставал ее с помощью министерства культуры и через посредство омского обкома и Ленинградского горкома партии...
Выставочный «бум» принес плоды: в октябре отметили стопятидесятитысячного посетителя, в ноябре выполнили годовые планы и соцобязательства по «прихожанам». Стали получать премии. Не ахти какие, но все-таки... Помнится, в приказ о денежном поощрении сотрудниц к женскому дню 8 марта заодно включил столяра дядю Леню (за активную работу по оформлению выставок). Никто не обиделся.
На старой экспозиции и на новых краеведческих «вернисажах» самонадеянно завел книги отзывов. Формально говоря, для обратной связи с людьми, фактически – не без тайной надежды на их воспитанность и благорасположение. Первая запись, как сейчас помню, впрямь утешала: «персонал» музея и его руководителей(?) горячо благодарили и желали по обычаю крепкого здоровья и почему-то сибирского счастья. Думал, так и продолжится...
Ан нет. Вскоре эти книги стали напоминать книги жалоб. Строчили и про неудачно размещенный этикетаж, и про слабое освещение, и про пыльные экспонаты, и про духоту в залах... Сам напросился...
В экспозиционном разделе не мог хотя бы вскользь не упомянуть о нашем больном «детище» в музейном «вертепе», которое рождалось в муках и никак не могло разродиться. Но при этом вынужденно «наябедничал» на художников за то, что по их вине задерживалось строительство современного исторического периода... По тогдашним идеологическим канонам высчитывал экспозиционные площади.
Не такая простая задача, если учесть «требование времени» – на советский период должно приходиться не менее 70% всех «квадратов» показа. Почему именно семьдесят, а не пятьдесят, к примеру? Непонятно. Видимо, кто-то из музейщиков на этом «остепенился». Прикидывал так и эдак. Опасался: если большую площадь укажу, скажут, вы все плачетесь, а сами вон как жирно живете, если маленькую – будут ругать... Короче говоря, включил в общий метраж и наш подвал... Как убедился позже, зря опасался: никто не сравнивал новые отчетные данные с прежними. И вообще отчеты, по-моему, никто внимательно не читал...
О массовой работе на селе распространялся на бумаге, сообразуясь с конъюнктурой тех лет: начальство от имени партии понуждало нас «обслуживать» все 31 район области, да еще фермы и полевые станы... Проформа! Можно было выехать в район с лекцией один раз в году, и больше туда не заглядывать, а можно с передвижкой – на неделю-другую, да по разу в квартал. Самое смешное, – никто в этом особо не нуждался. На полевых станах и фермах мы только мешали людям отдохнуть... Ей богу, совестно было смотреть в глаза измотанным дояркам на ферме, где мы демонстрировали свою немудрящую «раскладушку», и где я пытался рассказать женщинам о музее... Что им музей? Что им Гекуба? Да еще в рабочее время.
Впрочем, ездили наши музейщики много. Поэтому и в показателях по селу не приходилось особенно «химичить». Не преминул обратить внимание высоких моих потенциальных читателей на следующее:
– резко увеличилось число экскурсий и лекций (по сравнению с прошлым годом);
– пересмотрена тематика научных исследований. (Худяковой, например, вместо многолетних разработок по ревдвижению, дана не менее насущная тема: сибирское казачество)...
– реанимирован научно-методический совет. (Сразу определяли профпригодность некоторых новичков, которых прослушивали, записывал их «перлы»: «Требовалась мужская сила, которая была отправлена на фронт», «Достоевский, о котором я остановлюсь на нижней части витрины»)...
– Тарский филиал впервые получил премию за перевыполнение плана. (Отвезли в церковь знамя сибирских партизан, которое хранилось у нас, и пару витрин);
– в Большереченский филиал выезжала комплексная бригада по проверке сохранности фондов (руководитель Назарцева). (Резюме проверяющих: много незаписанных предметов нумизматики, есть утраты...);
– продолжалось строительство нового здания музея, восстановление музеев Куйбышева и литературного им. Достоевского (кстати, имя Достоевского присвоил музею самостийно, как само собой разумеющееся).
Вообще отчет получился радужным и достаточно объективным. Но многое осталось «за рамками» служебной бумаги. Не передашь ведь официозным слогом разные человеческие эмоции по разным поводам... Вот написал: «Продолжалось строительство»... А на деле? Конечно, приятно было видеть, как по весне наконец-то отворились ворота на стройку, как заработали механизмы, засновали рабочие, пошел кирпич, бетон и... рабочий мат... Душа радовалась! Только не долго радовалась: через месяц с хвостиком все затихло, прораб вывез со строительной площадки какие-то щиты, доски, и на прощанье навесил на ворота замок... А как, и каким языком передать реакцию на то, что в качестве толкача бегал выбивать для того же «недостроя» проекты и сметы, а потом в качестве курьера благополучно относил их белокурой инженерше родного ведомства? И не в качестве ли «козла отпущения» отписывался после остановки работ о ходе строительства и освоении средств?
А в это время или параллельно с этим происходила всесоюзная говорильня насчет решений очередного пленума ЦК об улучшении идеологической, политико-воспитательной работы. Как раз музейный профиль! Областные мероприятия по этому поводу напоминали предпраздничные призывы: «Повысить роль музеев в коммунистическом воспитании трудящихся. Завершить работы по созданию экспозиции советского периода. Продолжить работы по созданию музеев Куйбышева и литературного им. Достоевского».
Увы, главного строительного объекта в этих «призывах» почему-то не значилось. Музей Куйбышева, как известно, находился «на точке замерзания», хотя проект экспозиции уже делался. Что касается литературного музея им. Достоевского, то после многомесячных проектных «утрясаний», нудных совещаний на разных уровнях, унизительных для меня планерок на свежем воздухе, когда началась наконец-то так называемая реконструкция, то есть была разобрана крыша, наш объект в виде живописных руин, как говорится, ушел под снег. Накрылся, в общем...
Не продвигалось дело и с будущей литературной экспозицией… Художественно-производительные мастерские, занятые советским отделом, от музейного заказа отказались. Уговаривал художника В. Десятова взяться за оформление литмузея, – не согласился. Что делать, пришлось обращаться в министерство культуры. Обещали помочь...
Хорошо еще, хоть начальство в том далеком году не забывало отмечать деяния новоиспеченного директора: сначала получил первое взыскание за недочеты в делопроизводстве, а уж потом – первую почетную грамоту «за успехи в массово-просветительской работе».
В середине декабря, когда мой годовой отчет уже был отдан в «управу», неожиданно позвонил Виктор Степанович из Москвы. Неожиданно, потому что все, так сказать, жданки прождал и начал приучать себя к мысли, что ничего у меня с музейной централизацией не выйдет... И жалко и зло брало. А что делать? Где уж нам с нашим суконным рылом, да в калашный ряд...
Пока мой далекий абонент здоровался, да еще про плохую связь распространялся, я по голосу его гадал, каков будет его ответ... А Виктор Степанович неторопливо и спокойно излагал мне, когда и как прошла коллегия «по моему вопросу»... Наконец, сказал, что принято решение (я крепче прижал трубку к уху)... поддержать ходатайство о создании в Омске музейного объединения... (сердце у меня радостно ворохнулось)... Бумага об этом, – слушал я дальше, – лежит у него на столе. Что с ней делать? По почте отослать или как? Не выдержал, почти закричал: ни в коем случае не отправляйте, сам приеду, тем более что дела имеются... На другой день был уже в первопрестольной.

В январе устраивали выставку к 100-летию Петра Людовиковича Драверта, исследователя Сибири и поэта... «От твоей юрты до моей юрты горностая следы на снегу»... Среди коллекций минералов, памятных медалей, научных трудов, книг стихов и т.д. впервые за последние годы показывали веер Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской. Вернее, остов его – тринадцать пластинок слоновой кости, на которых некогда держались павлиньи перья. Время, конечно, «повыщипало» их... Расположенные в витрине веерообразно, эти пластинки напоминали опахало светской дамы.
По устной легенде, бывшая жена Пушкина презентовала веер то ли матери, то ли бабке Драверта... Фондовики вспоминали, что слышали о какой-то заметке в газете... Эта заметка¹ попалась на глаза, когда смотрел архив А.Ф. Палашенкова. В ней указывалось, что веер преподнесен матери Драверта, когда Наталья Николаевна находилась в Вятке. В тексте вырезки явно рукою Палашенкова зачеркнуто было карандашом слово «матери» и подписано внизу «бабушке».
Поискал кое-что в литературе. Веер или опахало, по-Далю, «снаряд для навевания на себя прохлады» являлся в то далекое время, я бы сказал, походной принадлежностью всякой светской женщины. А.С. Пушкин точно описал обстановку будуара старой графини в «Пиковой даме»: «По всем углам торчали фарфоровые пастушки, столовые часы..., коробочки, рулетки, веера и разные дамские игрушки».
У Натали Пушкиной, красавицы и любительницы балов, тоже, видимо, имелось немало таких «игрушек-снарядов»... Бог весть, всегда ли разумно пользовалась она ими...
В сентябре 1855 года, когда шла Крымская кампания, Наталья Николаевна, оказывается, выезжала в Вятку со своим вторым мужем генералом П.П. Ланским, командированным туда «для формирования ополчения»². Пробыла там до января 1856 года. Естественно, вращалась в тамошнем обществе, встречалась с почитателями Пушкина, принимала участие в судьбе писателя М.Е. Салтыкова (Щедрина), сосланного в Вятку, а по пятницам (день смерти А.С. Пушкина) «предавалась печальным воспоминаниям» и молилась...
В 1979 году вышла из печати книжка моего товарища и коллеги по перу Александра Лейфера «Сибири не изменю»³ – о П.Л. Драверте. В ней он повторил содержание давней газетной заметки, отметил родство бабушки Драверта с известной поэтессой и хорошей знакомой Пушкиных Е.П. Ростопчиной. Только не объяснил, какая связь между даром Пушкиной-Ланской и поэтессой...
Из автобиографии Петра Людовиковича, изложенной им в письмах Азадовскому⁴, выходило: фактически, все дравертовское родословье служило науке, литературе и... музейному делу. Петру Людовиковичу как бы на роду было написано хранить реликвию, связанную с именем Пушкина...
Итак, дарительница известна, а кто же одариваемая? Мать П. Драверта, Варвара Дмитриевна, урожденная Далматова? Или бабушка Варвара Петровна, урожденная Сушкова? А может быть ее сестра, Евдокия Петровна Ростопчина? Почему бы и нет? Последнее предположение мне творчески нравилось.
Таким образом, родились три версии. Предстояло определить «за» и «против» каждой из них. Попытался найти возможно подходящую.

«За»: а) Имелась публикация в газете.
б) Могла сама или через свою мать – Сушкову познакомиться в Вятке с генеральшей Пушкиной-Ланской.
в) Почитала Пушкина, привила сыну любовь к поэзии, даже дарила ему в восьмилетнем возрасте полное собрание сочинений поэта.
«Против»: а) Скончалась в 1892 году, когда сыну было только 13 лет. Вряд ли могла передать реликвию молодому Петру.
б) При чем здесь Ростопчина?

«За»: а) Могла быть знакомой с Н.Н. Пушкиной-Ланской через сестру Е.П. Ростопчину.
б) Могла встречаться с вдовой Пушкина в светских гостиных Вятки: как никак, жена статского советника! «Против»: нет сведений о ее интересах, знакомствах и т.д.

«За»: а) Была в приятельских отношениях с Пушкиным и его женой. В декабре 1828 года танцевала с Александром Сергеевичем на балу (разумеется, с веером в руках), была пылко и безнадежно влюблена. «Мне образ памятный являлся, арабский профиль рисовался, сияньем чудным озарен, все представал, все снился он... » Чем не объяснение Татьяны Лариной?
б) В то же время по светским гостиным, а потом и в печати «имела хождение» карикатура на Пушкина и Ростопчину. Он – во фраке, с бакенбардами, прячет лицо за красным веером (?), ведет за собою девицу в красном же бальном платье, скрывающую свой лик под бородой и усами... Явно, завистник рисовал. И название дал: «На светские успехи Пушкина».
в) Могла приехать в Вятку к сестре.
г) Дружески встречалась с Натальей Николаевной, и после гибели поэта.
«Против»: а) Прочитал, что Пушкина-Ланская сразу после возвращения из Вятки в Москву рассказывала: «Сегодня утром мы имели визит графини Ростопчиной, которая была так увлекательна в разговоре, что наш многочисленный кружок слушал ее, раскрыв рты. Она уже больше не тоненькая...». Выходило, что давно не виделись. Да и полнеть, судя по сохранившимся изображениям Ростопчиной, она начала еще в сороковых годах «пушкинского» века. Увы, моя «красивая» версия лопнула.
Вообще-то я склонялся к варианту под номером вторым, потому что доверял поправке Палашенкова. Но сомнения оставались...
Только позже получил подтверждение версии «Бабушка П. Драверта». Из всесоюзного музея А.С. Пушкина (г. Пушкин) неожиданно пришла просьба о передаче туда веера Пушкиной-Ланской. Каким-то образом узнали о нашей памятной вещи. Ответил, что для омского краеведческого музея это ценная реликвия, часть коллекции Драверта, что у нас создается литературный музей и т.д. И попросил раскрыть легенду предмета. Вскоре получил довольно резкий ответ с ехидным подтекстом: «каждая мемориальная вещь приходит в музей со своей легендой»... Но, слава богу, сослались на источник⁵. Откуда им там, из всесоюзного музея, знать о нашем бедственном положении с фондами, о том, что нам пока особо не до легенд, дай бог, сохранить то, что осталось... Кроме всего прочего, я надеялся все-таки отдать веер Пушкиной-Ланской на реставрацию...
В родительский день по подсказке Нины Митрофановны ездили с ней и рабочим на Восточное кладбище. Ухаживали за могилкой Т.Ф. Палашенкова, приводили в порядок соседний надгробный памятник П.Л. Драверту. Два славных имени в музейном мире, две яркие судьбы – рядом и в жизни и после нее...

Вокруг главного здания музея, на так называемой прилегающей территории, валялись как попало под дождями и снегами краеведческие реликвии: каменные бабы, крепостные пушки, кости, могильные плиты, камни... Как после какого-нибудь побоища... На фоне импровизированной экспозиции под открытым небом фотографировались. Фонды на земле «метили» бродячие собаки, а также запоздалые любители пива из ресторана «Сибирь»...
Только два крупногабаритных экспоната под забором были накрыты подобием ящиков – путиловский станок и автомобиль конца девятнадцатого века... За пушки, камни и станок не очень-то волновался: никуда не денутся, не подъемные, еще нас переживут, а вот за автомашину, еще досоветского времени, переживал: могли запросто раскулачить и раскурочить, а то и (тьфу-тьфу!) вообще уволочь вручную!
Сторож Витя сидел у нас в подвале и за двор музея вообще-то не отвечал.
Заставлял его бдить ночами у окна массового отдела, откуда виднелась часть территории, но он все равно мало, что видел и слышал. А если видел и слышал, то опасался выходить наружу. К тому же, у Вити имелись и другие занятия: он много читал, писал рассказы и увлеченно разрабатывал собственную систему лотерейных выигрышей...
Музейное авто видел еще в бытность Иржичко. Впечатления не оставило: «гроб с музыкой». Людмила Владимировна собиралась реставрировать «карету прошлого». Так и не собралась. И вот теперь эта местная достопримечательность на моей, так сказать, шее... Теперь мне предстояло думать и решать, как сохранить эту недвижимую движимость и как ее восстановить.
На счастье сами собой нашлись два технаря Сергей Лукьянов и Алексей Мороз, которые явились ко мне в поисках работы. Один – лохмато-чернявый такой, с усиками, другой – светлый, румянощекий. С усиками – назвал себя механиком, румянощекий – художником. В разговоре я им возьми и предложи, а не возьметесь ли машину восстановить? Они заинтересовались, что за машина? Объяснил им: один из первых в городе автомобилей, ну типа «Антилопы-гну», читали у Ильфа и Петрова? Музей приобрел его у местного автолюбителя. До революции на нем, якобы, раскатывал сам секретарь городской управы (по тогдашним понятиям, горисполкома)... Показал моим новым знакомым деревянный «саркофаг» во дворе, разрешил открыть, посмотреть... Полазали, посмотрели, пощупали... Вернулись – чумазые, но довольные: готовы взяться! Ударили по рукам...
Не так-то просто было в те годы составить смету и заключить прямой договор с частными лицами. Механик по блату изготовил смету с расценками и нужными ссылками. Я же заручился формальным отказом автопредприятия от ремонта нашей «техники». Потом досыта навоевался с централизованной бухгалтерией, чтобы доказать необходимость самой реставрации музейной вещи и выплаты за это «круглой» суммы исполнителям. Подозрительная и недоверчивая главная бухгалтерша управления ни в какую не хотела визировать договор, пришлось идти подписывать его к Бревновой.
Наконец, настал час, когда технари разобрали над машиной хлам, достали наше достояние и не без труда выкатили на скособоченных колесах на свет божий. Музейный «самокат» выглядел непрезентабельно: пыльный и грязный, ржавый и потрескавшийся... Разбитые фары с какими-то «набалдашниками» глядели подслеповато и врастопырку... Словом, железный лом...
Со смешанным чувством облегчения и тревоги наблюдал, как музейный автобус буксировал наш еле движимый экспонат. На всякий случай сел вместе с ребятами – технарями, чтобы не только проводить музейный экипаж, но и удостовериться лично, куда его определят новоявленные специалисты для ремонта и реставрации.
Ехали осторожно и медленно, будто на похороны. Приехали к жилому дому на улице 8-я Линия, где жил усатый механик. Завели наш четырехцилиндровый «учетный инвентарь» во двор, потом – в деревянный сарай рядом с собачьей будкой... Только тогда немного успокоился...
Прошло больше полугода. Однажды кто-то крикнул мне в открытую дверь кабинета: «Машину привезли!». Какую еще машину, не понял вначале. Вышел из музея. Ба! Передо мною – обновленная до неузнаваемости, уже позабытая мною «карета прошлого». Удивился, батюшки-светы, красота-то какая! Игрушка! Картинка! Какое неожиданное изящество форм и линий! Угадывалось что-то этакое от самолета: широкие крылья, колесные спицы, как пропеллеры, высокий руль, как штурвал. Радовали глаз просторные кресла, обтянутые красной кожей, кабина, отблескивающая на солнце черным лаком, всяческие, как нынче говорят, «навороты»: алюминиевый радиатор с бронзовой пробкой, на которой читалась гравировка «Георг Ричард», резиновые «гармошки» над фонарями (видимо, когда-то керосиновые или газокарбитные), рычаги, бронзовые ступицы, заводная ручка, сигнальный рожок и т.д. Не-ет, никакой это теперь не «гроб музыкой», это настоящий музейный раритет, это чудо техники и сказка на колесах!
Нашу замечательную обновку тут же обступили, Сергей и Алексей провели для всех желающих целую экскурсию. Рассказали, что специально ездили в Прибалтику, где видели подобную машину, сами делали чертежи, вытачивали недостающие детали... Движок, ходовую восстановили полностью... Не без гордости замечали, что могли бы на музейном «коне» приехать своим ходом, да не рискнули по омским аховым дорогам...
С удовольствием залез в кабину, повертел руль, «поквакал» резиновой грушей, заглянул под сиденье, где сиял чистотой двигатель... Сфотографировался на память с молодцами-реставраторами...
Передо мною сразу же встала проблема: куда девать первый восстановленный объемный экспонат? Ничего другого придумать не сумел, как заставить рабочих разобрать вход в подвал и установить машину на возвышении перед экспозицией советского периода (наподобие броневичка в музее революции). Под охрану строгой и неувядаемой Нины Митрофановны...

Осенью того же года в нашем музейном полку убыло: скоропостижно умер директор музея ИЗО Иван Андреевич Синеокий. Увидел его уже лежащим на полу во втором зале, напротив картины Дубовского «Родина»: русское поле, весенняя пахота, грачи и огромное небо... Как у Есенина в стихах.
От Ивана Андреевича только что отошли реаниматоры. В плотно сжатых губах его белела бесполезная сердечная таблетка. Через открытую дверь кабинета виднелся стол, на котором стоял стакан круто заваренного чая и лежал развернутый альбом с открытками и экслибрисами по-Есенину.
Не очень-то веселые ассоциации испытывал в тот момент: вот так, крутишься-вертишься и вдруг – бац! И ты уже на полу, а душа – под потолком. И все твои музейные дела по боку: ни тебе планов, ни тебе экспозиций... Прямо, как у Маяковского про Есенина: «вы летите, в звезды врезываясь... Ни тебе аванса, ни пивной... Трезвость...»
Кажется, совсем недавно Синеокий приходил ко мне в обком со своими музейными бедами. И я нередко появлялся у него в гостях. Функционировал на открытии его выставки «Есениниана». Участвовал во встрече с сыном Есенина, которую он организовал. Мы даже обменивались сувенирами поэта...
Однако после моего служебного «кульбита», превращения из инструкторов в его коллегу по музейному цеху, Иван Андреевич как-то дистанцировался от меня... Нет, мы нормально общались, но он, кажется, вел себя со мною сдержаннее, чем прежде. На совместных партийных собраниях мы проявляли себя по-разному: я теперь говорил о бедственном положении краеведческого музея и критиковал свое начальство, он же, будто в противовес мне, бодро докладывал о замечательных достижениях музея ИЗО и о большой помощи им «со стороны руководства»... Когда заговорили с ним о раздельной уборке территории и раздельной же оплате за содержание главного здания, он со мною согласился. Понимал, что действую справедливо. Но нравиться это ему не могло.
После похорон И.А. Синеокого возникла проблема принадлежности его коллекции: в ней были личные вещи поэта, прижизненные издания его книг и т.д. Конечно, мне хотелось, чтобы «Есениниана» перешла в наш музей, у нас ведь имелся литературный отдел и строился музейный филиал... Поговорил с женой и дочкой Ивана Андреевича, приехавшими из Ялты, заручился их согласием. Создал оценочную комиссию. Дочку устроил формально на работу на время приемки коллекции. Через некоторое время наследство Синеокого (с некоторыми утратами) оказалось в наших фондах. Памятуя об успехе прежней его выставки и в память об Иване Андреевиче, решил подготовить новую версию литературной экспозиции «Есениниана».
... Кто-то из близких Ивана Андреевича сказал на похоронах его, что в молодости он очень походил на Сергея Есенина. Вспомнил: действительно у Синеокого были голубые глаза. Как у Есенина...

Дал себе задание, будучи в Москве, позвонить Леониду Мартынову. Взял номер у Худяковой с Хаповой. Обе напутствовали: «Попадете к Мартынову, постарайтесь узнать, сохранился ли кухонный столик, который был привезен из Омска»...
Нередко вспоминал, как давным-давно И. Коровкин водил нас с А.Ф. Палашенковым на Лагерную улицу, показывал скромный домик с крылечком, в котором, якобы, родился наш знаменитый земляк... Как в бытность мою редактором книжного издательства, сам водил по центру города столичного гостя – критика Валерия Дементьева, который писал в то время монографию о Мартынове. Показывал ему дом в Газетном переулке, где были редакции, школу №19 – бывшую мужскую гимназию, где учился Леонид Николаевич, домишко возле драмтеатра, где размещалось книжное издательство, которое выпускало сборник его стихов «Эрцинский лес»...
... В тот теплый декабрьский день сидел в приемной заместителя министра культуры А.И. Шкурко, ждал, пока он освободится. Надо было поблагодарить его за поддержку в создании объединения, за помощь в организации передвижек, а также передать ему только что изданную книгу о нашем городе.
С утра успел побывать в музее-квартире Достоевского, что неподалеку от театра Красной Армии. Посмотрел уже закрытую для ремонта экспозицию. Не без труда выпросил у доброй научной сотрудницы копию билета с черной каемкой на похороны Федора Михайловича...
Пока коротал время в приемной, вспомнил, что хотел позвонить Мартынову. С разрешения секретарши набрал нужный номер. Ни на что не надеялся, знал, что Леонид Николаевич не очень-то жалует земляков, что недавно у него умерла жена...
Трубку неожиданно быстро подняли.
– Леонид Николаевич?
– Да, это я, – отозвался мягкий баритон.
– Привет вам из Омска!
– Да. А кто это говорит?
Представился и нахально напросился на встречу. Мне не сразу ответили.
– Я нездоров... у меня недавно...
– Я знаю, извините, – поспешил перебить, боясь, что мой абонент положит трубку. – Но дело в том, что я в Москве ненадолго, а хотелось бы поговорить с вами по поводу литературного музея, который у нас в Омске строится...
Опять пауза.
– Ну, хорошо. Тогда прямо сейчас можете?
Прикинул время и опрометчиво спросил разрешения зайти через час.
– Ладно, только не опаздывайте, – и стал терпеливо объяснять, как к нему добраться. – Значит, слушайте. Доедете на метро до Университетской, потом остановку на трамвае, они там все в одну сторону идут. А можете пешком. Потом будет, значит, кинотеатр «Прогресс». А за ним – магазин хозяйственный, ну там кастрюльки, банки-склянки всякие, знаете? Ну вот, между кинотеатром и магазином мой дом... Только не опаздывайте, – еще раз предупредил он. Но я конечно опоздал. С ужасом думал, как буду оправдываться... А вдруг вообще не пустит? Когда нажал на кнопку квартирного звонка, хозяин сразу открыл дверь, не дал времени на оправдания.
– Вот почему вы все дела запускаете, вот из чего все беды у вас проистекают...
Впрочем, весь этот разговор у порога выглядел, как отеческое беззлобное ворчание. Передо мною стоял Леонид Николаевич Мартынов собственной персоной – еще не седой, простой, домашний... Говорил с некоторым напряжением, чуть задыхаясь... Нет, на классика он никак не походил.
Прошли в кабинет. Небольшая комната снизу доверху была заполнена книгами, они лежали на столе, теснились на стеллажах, стопами высились прямо на полу. На столике у окна стоял стетоскоп, бутылочки с лекарствами. Тахта слева от входа была почему-то накрыта полушубком мехом кверху... Потом узнал, что здесь спала его жена Нина Анатольевна, воспетая им «птица Ундервуд».
Мы сели у широкого письменного стола. На нем в боевой готовности дожидались своего часа ручки в пластмассовом стаканчике, раскрытая книга и папка с рукописями... Целая минералогическая экспозиция размещалась на подоконнике, камни причудливой формы, разной окраски... Я уже знал об этом увлечении поэта. Прежде всего подарил Леониду Николаевичу набор памятных медалей об Омске. Боялся, что ему уже презентовали подобные. Он надел очки, внимательно рассмотрел каждую, подержал – взвесил в руках.
– Спасибо большое. Я люблю такие вещи.
Взгляд его, кажется, смягчился (слава богу, угодил). Торопливо стал рассказывать о нашем краеведческом музее, будущей литературной экспозиции... Он слушал не очень терпеливо.
– Ну и что вы от меня-то хотите? – на лице его читалось явное недоумение.
Попытался объяснить, что нам нужны его советы, как писателя и как знатока истории Сибири...
– А я вам вот что скажу, – прервал он меня. – Надо искать! Кое-что еще конечно сохранилось... – он с минуту размышлял, оглядывая свои стеллажи с книгами, будто они помогали ему соображать.
– Ну что я могу... что я могу... Вот хотя бы это, например. Откуда мы, молодые, черпали свои знания? Вот были такие Акмолинские, Тобольские ведомости. Был такой журнал «Омская область», знаете? – он зорко взглянул на меня. Ответил ему, что знаю. На самом деле знал плохо.
– Ну вот, это были любопытные издания, в них печатались и Утков, и Шухов, и Мартынов и другие. В них мы находили свои темы. В журнале за 1936 год была моя статья об омской типографии. Отсюда возникла поэма об Увенькае... Что еще... Приехал к старику Христофорову на брандвахту... Вы знаете, что такое брандвахта? Я неуверенно кивнул, и он, заметив мою неуверенность, объяснил:
– Это сторожка такая на причале... Если где огонь, вызывают пожарников... Так вот, почему лес горит? Видели мы медведя, – не тронул, а пьяные... Вот так родилась «Река Тишина»...
Он говорил медленно, часто вздыхая, называл адреса, фамилии, улицы... Странно, ведь он давным-давно не был в Омске, а знал и помнил о городе, кажется, все. Многое в его экскурсах перекликалось с «Воздушными фрегатами», стихами... Он говорил, и я уже ощущал в себе нетерпение искателя...
– Что еще... что еще... Кое-что еще должно остаться. Вы знаете, был такой коммерческий клуб?
– Не помню...
– А где была Казачья библиотека? – экзаменовал меня Мартынов. – Там потом еще книжный магазин был, потом жилой дом... Возможно, до сих пор в подвале или на чердаке лежит что-то интересное... Попробуйте поискать, – он вопросительно смотрел на меня, я – на него.
– А книжные склады Вахрушева?
Мне оставалось только пожать плечами.
– Вы где раньше работали? – спросил он с каким-то подозрением.
– В обкоме партии...
– Ну вот... Вы эллины.
Он вздохнул и повторил: – Вы эллины.
В его голосе было больше сожаления, чем осуждения. Первое, что пришло мне в голову: он обозвал меня эллином, потому что я работал в обкоме и многого не знал. ..Что было делать? Промолчал. Как бы принял вину на себя за тех далеких эллинов, которые состояли в своих, эллинских, партийных организациях и не учили, как следует историю своего, эллинского, края...
В соседней комнате раздался телефонный звонок, и Леонид Николаевич вышел. До меня доносился его негромкий голос: «Да... приехал... хорошо... постараюсь...»
– Это врач, – сказал он, вернувшись и усаживаясь на свое место.
Я догадался, звонила Г.А. Сухова. Упоминание о враче для меня значило: пора закругляться... – Леонид Николаевич, а вы не могли бы нам что-нибудь подарить? Рукопись, например? Вещь какую-нибудь? Говорят, у вас столик еще из Омска есть...
– Нет, не могу! – отрезал он. – У меня принцип: ничего не дарить. А то отдал как-то в один музей рукопись, уговорили, потом спросил, а о ней никому не известно...
– Ну, хоть страничку, – уламывал его, – вон ручки на столе, дайте одну пожалуйста...
– Да вы что? – он посмотрел на меня, как на психа. – Это все чепуха!
– Тогда стихи подарите...
– Это, пожалуйста, – он встал, подошел к стеллажу, отобрал одну книгу, снял с высокой стопы другую. Подал мне по очереди.
– Вот это давняя, «Узел бурь» называется, а это свежая на русском и английском...
Попросил моего сердитого хозяина подписать сборники. Он взял ручку из стаканчика, подписал, кинул ручку обратно. В это время опять позвонили, и он отлучился. Потом за стенкой звякнуло стекло, забулькала вода: видимо, утолял жажду или запивал лекарство... Вспомнил его замечательную строчку. «Вода благоволила литься»... Быстро вытащил ручку, которой он писал, сунул в карман... Вот когда воровство во благо! Уже собираясь уходить, не утерпел спросить Мартынова, не на Лагерной ли улице он родился? Он решительно помотал головой: «Да н-нет... Вот помню, что крестил меня мой тезка – отец Леонид и был он культурным и образованным человеком...».
Не помню, как мы прощались. Помню только, что уходил от Мартынова в растрепанных чувствах: досада брала, что не сумел расположить своего знаменитого «респондента». (Богомолов, тот бы наверняка сумел...) Пенял себе за то, что действовал с излишним «партийным напором»... А еще было почему-то совестно и жалко одинокого и больного земляка – «главного лукоморца» страны и «потрясателя основ»...

Не могу сказать про себя, подобно иным мемуаристам, что встреча с великим, мол, озарила и осветила мою жизнь и т.д. После неудачного рандеву с Л. Мартыновым мне не стало жить ни светлее, ни лучше, ни веселее. Но, прокручивая в голове разговор с Леонидом Николаевичем, вспоминая часть его диалога со мной – вначале с примесью обиды, потом – без всякой обиды, а тепло и с улыбкой, думал: ну что он мне сказал такого особенного, неповторимого, вечного? Что вообще он мог сказать за недолгое время нашего общения? А ведь запечатлелось. Видимо, потому что говорил Мартынов. Тот самый, который мог «будить в народе дремлющие чувства», тот самый, который так образно и далеко неслучайно называл наш город «энциклопедическим», а Омку – рекой Тишиной, тот самый, который «ощущал прошлое на вкус, цвет и запах».
По-моему, мы с ним все-таки не договорили, недопоняли друг друга. Он прихварывал, и, очевидно, хандрил, ему было не до моих музейных проблем. А мне не хватило ни времени, ни терпения, чтобы постараться объяснить ему, зачем литмузею нужны некоторые из окружающих его вещей...
Все равно его подсказки запомнились. Все равно его слова стали своего рода напутствием...
Не только по долгу службы обходил дома, рекомендованные мне Леонидом Николаевичем для поисков. Он называл их по старинке, не учитывая поправки на время. А ведь после его отъезда в Москву прошло более тридцати лет. Много воды утекло в реке Тишине. В бывшем коммерческом клубе, к примеру, что на улице Лермонтова, уже находился кинотеатр «Пионер», куда еще в студенчестве наведывался вместо лекций. Никаких там чердаков не наблюдалось, все перестроилось. О тех же складах Вахрушева вычитал у самого Мартынова. Размещались они в подвалах бывшего торгового корпуса, напротив драмтеатра, где потом стал хозяйничать автодорожный институт. А вот насчет Казачьей библиотеки на улице им. К. Маркса (бывшей Артиллерийской) подсказало «позднее зажигание» памяти: ее давным-давно снесли вместе с кладовками, подпольями и возможными тайниками...
За первый с лишком год работы успел обойти и облазать немало старинных зданий «бревенчато-кирпичного» (по-Мартынову) Омска. Исторически-значимые «примерял» для последующей музеефикации. А также, не скрою, мечтал найти клад... Имел свои виды на бывшее домовладение юриста Кабалкина, что сразу за библиотекой им. Пушкина, – симпатичный особнячок на каменном фундаменте, выложенный из вековых, по выражению Л. Мартынова, «ноздреватых бревен», с двускатной крышей, эркерами и островерхой башенкой. В доме квартировала важная организация – отдел культуры облсовпрофа. Невероятным было оттягать его в те годы у профсоюзов. А какой бы милый музей деревянного зодчества мог получиться!
Позже, когда при ремонте дома углубляли обширный подвал, рабочие обнаружили в земле клад ювелирных украшений: брат юриста был ювелиром. Нам сообщили о находке не сразу. Поэтому и досталось из этого клада всего ничего: металлическая коробочка, пара серебряных чайных ложек и что-то еще, а основное успели урвать наши вечные соседи и конкуренты из музея ИЗО.
Бродил по разрушенным залам бывшего «обиталища Колчака», как писал Л. Мартынов о доме Батюшкина на Набережной Иртыша. Кстати, Батюшкин фигурировал в моей повести, как истый и невезучий садовод. Разгром его домовладения в мирное советское время произошел после решения властей о пристройке к нему помещения для... свадебных обрядов. Пристройка не пристраивалась, а каменный памятник истории и архитектуры незадачливому садоводу Батюшкину и незадачливому верховному правителю России Колчаку оставался, как это заведено у нас, беспризорным. Более удачливые дачники-садоводы и просто любители старины верховодили и правили в основном ночами: крушили-ломали, откручивали, отбивали и выволакивали все, что могло сгодиться в личном кулацком хозяйстве. Таким образом, необитаемое обиталище стояло без окон, без дверей, без крыши, будто разбомбленное соединенными силами красных и белых...
На всякий случай заглядывал в засыпанный мусором подвал, поднимался по подмостям на чердак... Вместо кладов – пыль, мрак, кострища бомжей... Прихватил на память о доме Колчака керамическую плитку и кирпич с маркировкой...
Однажды – звонок. В телефонной трубке – заполошный голос: архив Колчака нашли! Где? Как? Да на чердаке, во дворе типографии на Декабристов... Приходите, если надо, а то крышу уже ломают...
Помчался. В сознании почему-то отложилось: клад Колчака! Ничего себе! Областную типографию знал хорошо. Отдавал туда в печать издательские рукописи, вычитывал гранки... До советской власти в помещении была табачная фабрика Серебрякова. Слышал от печатников байку: появлялся как-то в типографии древний старичок, все ходил по цехам, рассматривал, языком цокал и головой покачивал... Говорили, мол, бывший владелец из-за границы приезжал, навещал свое бывшее табачное владение... Может, обратно просил отдать?
Во дворе типографии, возле старой развалюхи, меня ожидала женщина в нарукавниках. Указала на кипу старых слипшихся бумаг на зеленой травке. Объяснила, что рабочие нашли их в золе под крышей... Присел на корточки, развернул кипу: первое, что бросилось в глаза, – фотография Колчака на желтой газетной странице, какие-то документы вперемешку с письмами и т.д. Женщина подсказала, что наверху еще что-то имеется, поэтому, если хочу, могу залезть по приставной лестнице. Полез ради любопытства. Как был – в костюме с галстуком. Лестница подо мною прогибалась и угрожающе кренилась. Залез кое-как, осмотрелся. Пошарил ногами, потом нашел палку, стал рыться в толстом слое золы. Наткнулся на пару комков спрессованной бумаги. Сквозь пыль веков просматривались газетные строчки. Отложил покамест в сторонку. Взбодрился, зарыл активнее. В горле защипало. Галстук выбился из пиджака, и магнитной стрелкой указывал на «клад»... Бац! Палка ударилась обо что-то твердое. Достал – обломок кирпича! Фу-ты! Пошуровал-пошуровал еще немного, и вдруг сообразил, что все бесполезно. Чтобы найти что-то в этом «культурном слое», нужна целая бригада копателей! К тому же меня уже окликал женский голос.
Собрал найденное, спустился на дрожащих ногах по хилой лестнице на грешную землю... Понес «архив Колчака» под мышкой. Принес в кабинет, возложил на стол-приставку. Принялся потихонечку разбирать, благо, выпало время. Пахнуло горелым. Посыпались мелкие угольки, словно пороховинки. Развернул газету с портретом Колчака. Оказалась не газета, а брошюра с биографией Александра Васильевича, написанная Ауслендером. Впервые узнал из нее, что адмирал был членом русского географического общества и даже имел Константиновскую медаль за полярные исследования. Позже услышал, что в его кабинете – на втором этаже нашего общего музейного здания, якобы, висела карта северных морей.
Без особого интереса читал колчаковские газеты, било по глазам: «большевистские орды», «красная нечисть» и т.д. Попытался разобрать письма в конвертах и треугольниках. Некоторые вместе с газетами были упакованы в пачки и перевязаны веревкой крест на крест. Развязал одну из пачек. Откуда-то выпал хлебный колосок. Сухой, но, на удивление, целехонький. Обратил внимание на даты: май-июнь 1919 года. Так называемый колчаковский период. Сам Колчак еще в Омске. Пятая армия рвется к Петропавловску и Тобольску... «Что же это за архив такой? – пытался догадаться. – И почему во дворе типографии? На чердаке развалюхи?». Предположил: скорее всего, это почта, почему-то не доставленная по адресам. То ли перебои случались в доставке, то ли железная дорога простаивала, то ли почтарь заболел и до поры прибрал? А может, по ошибке занесли на табачную фабрику к Серебрякову? Валялась-валялась эта почта, а тут красные...
Письма были самой интересной частью находки. Адреса читались с трудом, а тексты почти не поддавались расшифровке. Взял один из треугольников. Разобрал коряво написанное карандашом: действующая армия... такому-то и обратный адрес: Омская область... Еле-еле, больше по наитию, одолел смысл цидульки: писал отец сыну о том, что сев еще не кончил, что посеял только «два овса и ячменя», что огород еще не пахал, а лен посеял, что хлеб нынче дорогой - пятьдесят рубликов за пуд, да и брать негде... Вот так. Кому война, а кому «хлеб наш насущный дасть нам днесь».
Почему-то подумалось, что колосок выпал именно из этого солдатского треугольника, который пытался прочитать. Так и не получил фронтовик письма от отца с необычным подарком внутри – злачным букетиком. Может, это была последняя весточка ему из отчего дома...
Чтобы прочитать и изучить архивную почту, требовались специалисты. Собрал принесенное, отнес Раковой. Пусть определит, исследует, оформит в фонды. Это ее «хлеб».
Через некоторое время на очередной выставке ко дню освобождения Омска от колчаковщины углядел в витрине раковскую «изюминку» – развернутый солдатский треугольник, а рядом – хлебный колосок...

Сразу после возвращения из Москвы занялся проектом решения облисполкома об организации Омского государственного объединенного исторического и литературного музея. Название получилось длинное, но солидное. В нем и государственная принадлежность, и музейный профиль, и какая-то новомодность и налет непонятности... Пусть удивятся, зато внимание обратят.
Был на приеме у председателя облисполкома А.П. Блохина, бывшего секретаря обкома партии. Он терпеливо слушал меня, а я, кажется, блистал красноречием. Приятно говорить с людьми, которые тебя понимают. Потом в рабочем порядке стал общаться с заместителем председателя П.А. Жучковым. Мягкий и обходительный, он здорово помогал мне.
Самое хлопотливое было подписывать листок согласований. К каждому подписанту шел на «поклон», убеждал, доказывал, дарил улыбки и музейные буклеты. Наконец, весь листок заполнился разного рода визами, а в графе замечаний отметкой: нет. Оставалось ждать, когда вопрос включат в повестку дня исполкома. В середине января 1980 года состоялось обещанное областное совещание. С отчетным докладом и соцобязательствами выступала Н.Н. Бревнова. Не однажды присутствовал на подобных кворумах, только чаще смотрел в зал из президиума, сверху вниз. Теперь, из зала, взирал на президиум снизу вверх.
Нина Никандровна, величавая и невозмутимая, произносила свою тронную речь, что называется, с листа. Это вообще-то мало шло к ней. Когда она говорила «вживую», ею нередко заслушивались. Доклад, по-видимому, готовила заместительница, а она, увы, не отличалась литературным стилем...
Пока Бревнова излагала скучную преамбулу речи: цитаты из Брежнева, выдержки из решений партии, показатели урожаев и надоев, думал совсем о другом... Прислушался, только когда пошел разговор о нашем, о родном – культурном обслуживании (будто о работе магазинов или прачечных)... Зазвучали громкие названия, популярные имена... спектакли... концерты... гастроли русского народного хора... Самая ударная часть доклада. Даже оратор вдохновилась. Не без интереса ждал, когда дойдет очередь до музеев. Наконец, дождался. Меня известили о том, что оба музея – ИЗО и краеведческий – выполнили планы и соцобязательства. Обслужили всего ... тысяч посетителей, провели ... экскурсий ... лекций ... Все на двоих! Недоумевал, почему такая обезличка? Зачем валить в одну кучу музейные показатели? «Краеведы» не в пример «изошникам» рванули по всем статьям, а об этом – ни гу-гу... И тут, как по заказу, прозвучало персонально в наш адрес: «В краеведческом музее не завершены работы по созданию полноценного отдела советского общества. Главные виновники этого художники Гагишвили и Каширин...». И чего уж совсем не предполагал, начальница моя, не поднимая глаз от текста, бесстрастным судейским голосом проговорила, как приговорила: «Но снять ответственность сегодня с руководителей музея и директора Макарова нельзя. Если не контролировать художников, не требовать с них, то экспозиция не будет завершена еще несколько лет...».
Здравствуйте. Приехали! Меня как прорвало, начал вслух выражать свое возмущение сидящей рядом Людмиле Борисовне. Та сочувственно смотрела на меня... В самом деле, было чем возмущаться: почему это директор музея должен отвечать за художников, у которых есть свой директор мастерских? Ведь это его дело заставлять работать своих подручных. Он им зарплату платит. А его фамилию почему-то не назвали. Мою же, единственную в докладе, предали гласности на всю область! Больше всего оскорблялся тем, что подозревал истинную причину так называемой критики: Осипову давали заранее читать и править отчетный доклад, это его умыслом, а может и рукою внесен в текст угодный ему абзац. Узнал своего бывшего коллегу, как того молодца по походке, по его ходовым словечкам из партийного лексикона: ответственность, контролировать, требовать… Удручало, с какой легкостью Нина Никандровна пошла на это несправедливое дополнение в докладе.
Н. Бревнова, как ни в чем не бывало, продолжала ораторствовать, президиум благодушествовал, зал дышал спокойно, только я травил себе душу: нашли, слава богу, крайнего... нашли, кто виноват, и что делать... ату его, Макарова, это он завалил советский период в музее... Не знал, на что решиться: то ли выступить в прениях и высказать все, что накипело, то ли встать и демонстративно удалиться с этого судилища?
После долгих размышлений порешил: завтра же напишу заявление – и на стол докладчице! Но тут же появились сомнения: а что будет с решением облисполкома? Гоже ли, заварить такую кашу и уйти? К началу прений немного поостыл. Выступать не думал. До тех пор, пока в перечне соцобязательств ничего не услышал о нашей музейной стройке. Заставил себя поднять руку. Взошел на сцену. Коротко сказал о том, что в культуре сейчас два важных строительных объекта – музыкальный театр и краеведческий музей. Однако в обязательства вошел только один театр, а музея нет... Это неправильно. Есть предложение включить музейное здание в перечень соцобязательств... Во время выступления заметил за собой, что апеллировал только к Бревновой.
Нина Никандровна привычно руководила голосованием культурных масс. Кто за принятие соцобязательств? Дружно, в едином порыве взметнулись сотни рук, будто стая голубей. Никто не заметил, что я не голосовал. Кто против? – вопрос задавался чисто формально. Однако над головами сидящих заколебалась рука только одного несогласного голубчика. «Один», – констатировала Бревнова, и как-то поскучнела лицом.
Мое выступление на областном совещании, как позже рассказывали, во властных кулуарах восприняли, как поучение, наставление... Макаров, мол, забыл, что он больше не работник обкома… Увы, меня никто не предупреждал, что в том знаменательном для нас году строительство музейного здания, нашей вековой музейной мечты, решено было «заморозить»...
Ох, как достал меня этот советский период! Тихо его ненавидел. Не мог смотреть на витрины с фальшивой начинкой, на раскладаш и бедлам в подвале. А тут еще запах... Облсовпроф надумал в цокольном этаже травить мышей. Погибать они бросились в подполье нашего советского периода. От него понесло мертвечиной. Мы задыхались, воротили носы, но терпели. Меня вообще донимал какой-то подвальный синдром. Иногда в сердцах обзывал наше прибежище погребом, где впору квашеную капусту хранить, а не экспонаты. Когда ничего не ладилось, когда просто руки опускались, подвальная демонстрация социализма казалась допотопным периодом исторического развития, брошенная строителями коробка – Мертвым домом, а вся моя музейная практика – сибирской каторгой...
Однако, делать нечего, надо служить. Поставил перед незадачливыми обитателями музейного «дна» задачу как можно скорее подготовить тексты и начать водить экскурсии по первому залу. Пусть с огрехами в оформлении, проблемами в экспонатуре... Тем самым «приоткрыть» современность. Не дать недругам новых поводов для обвинений. И действительно, как только пошли экскурсии по первому залу, как только появились в отчетах цифры посещаемости современной экспозиции, – разговоры о необходимости и важности, требовательности и ответственности и т.д. прекратились...
Омск осчастливила своими гастролями знаменитая певица. Номенклатура, как говорится, встала на уши. В кассах билеты не продавались. По указанию обкома партии их «закупили» крупные заводы. О.П. Осипов самолично распределял билеты. Сидел в кабинете над планом концертного зала, как стратег над картой решающей битвы, определял, кому дать и сколько, а кому не давать вообще... Он же выделял из своих «резервов» приглашения самому управлению культуры. От управления и нашему музею перепало несколько мест. Этого, конечно, было мало. Кроме того, попасть на концерт певицы меня слезно и с обещанием «не остаться в долгу» просили те, от которых во многом зависело музейное благополучие, – снабженцы и строители...
Скрепя сердце, пошел «на поклон» к Олегу Петровичу. Объяснил ему, что и как, попросил помочь. Тот молча выслушал, поморщился, вздохнул, но все-таки выделил мне от щедрот своих еще несколько билетов. Быстро распределил их туда-сюда, себе взял, заместительнице дал, другим в музее, увы, не досталось...
Концерт певицы прошел на ура. И вдруг мои верные сотрудницы явились ко мне с кровной обидой, весь музей ИЗО, оказывается, ходил на концерт, а «краеведы», как всегда, остались ни с чем... Объяснялся, как мог... Не поняли. По доброй старой традиции пошли жаловаться к Бревновой. Та вызвала меня. Молча приняла неловкие оправдания...
Только позже прояснил для себя злополучную ситуацию: замещающая директора музея ИЗО Л.В. Баранцева, очень бойкая и деловая девица, пользовалась покровительством самой Нины Никандровны, поэтому сумела заполучить гораздо больше билетов, чем я... В курилке, видимо, не утерпела – похвасталась этим перед нашими ранимыми музейщицами...
В один прекрасный день, когда мы с Людмилой Борисовной тихо-мирно обсуждали какие-то хозяйственные вопросы, вошла секретарша и подала мне приказ... нет, не сам приказ, а выписку из приказа управления культуры (завалящую такую бумаженцию) о том, что в связи с экономией денежных средств и т.д. краеведческому музею предписывается сократить штаты по бюджету на 3,5 единицы. И подпись – закорючка Н. Бревнова. Прочитал, не поверил своим глазам. Перечитал еще и еще... Может, ошибка? Нет, подписано: Макарову Ю.А... 3,5 единицы... Ничего себе! Схватил трубку, позвонил по прямому телефону начальнице. Как же так, Нина Никандровна, с таким трудом добывал штаты, надо еще на новое здание, на филиалы, а тут вдруг сокращай... У меня нет вакансий, не могу же я живых людей... Не стала слушать, сказала, как отрезала: ничего не могу сделать – приказ минкульта!
Бросила трубку. Кипятился, кричал: безобразие, кто-то бездумно составил разнарядку, а она – бац! – и подписала. Я этого так не оставлю, буду жаловаться в министерство, в обком пойду. Отбросил от себя бумажку с выпиской... Людмила Борисовна подобрала, спросила, можно прочитать? Конечно, читайте, завидуйте! Прочитала, спросила, а можно я попробую? Что попробуете? Попробую поговорить с Бревновой, я ее немного знаю... Я возражал, да что вы скажете, ведь она директору отказала... Настаивала: все-таки разрешите, я попробую... Махнул рукой: делайте что хотите... Заместительница взяла выписку и ушла.
Думы мои были безрадостными: музей весь в стройках, не хватает сторожей и рабочих, смотрителей – в обрез, нет даже инженера, а ведь впереди – новое здание, экспозиции, будут открываться филиалы, как же можно штаты сокращать? Не-ет, я так работать не могу, хоть увольняйся...
А куда идти? Снова в газету? Писать о надоях и привесах? Или в директора кинотеатра податься? Или в управдомы, как Остап Бендер?
Через некоторое время Людмила Борисовна возвратилась. Молча положила передо мной выписку из приказа. На ней цифра 3,5 была зачеркнута крестом, а поверх креста руководящим почерком написано 1,5. Не знал, радоваться или печалиться. Полторы единицы сократить это вообще-то еще куда ни шло! Поинтересовался у заместительницы: как это ей удалось? Ответила: просто, мол, убедила... Вот, подумал: директор не смог убедить, а она – запросто. Поди, поплакалась по-женски, а начальница расчувствовалась, единым росчерком пера изменила свой собственный приказ. Неслыханно! Что теперь толку сотрясать воздух? Не утерпел, опять полюбопытствовал у Людмилы Борисовны: скажите откровенно, как уговорили Бревнову? Улыбнулась загадочно: извините, пока не могу...
Только позднее под великим секретом выдала мне страшную тайну... Какая проза жизни...